Виктор Алеветдинов – Боевой конь для ведьмы (страница 1)

Боевой конь для ведьмы

Глава 1. После скалки

Утро в Заворотино началось с таким старательным спокойствием, будто деревня за ночь решила стать приличным населенным пунктом. Печь у Агафьи Ладиной тянула исправно, чайник на плите ворчал самым обычным образом, половик у порога лежал смирно, а скалка на столе снова выглядела простой кухонной скалкой, а не предметом, которым вчера едва не решилась судьба межмирового сообщения. Агафья поставила на стол миску, просеяла муку, достала соль и строго посмотрела на скалку: на боку у той осталась маленькая вмятина, напоминавшая, как ночью по двору метался Архип Чудин в меховой шапке, валенках и рукавицах, а она решила, что к ней явился пришелец за «образцом человека».

— Лежи, — сказала она скалке. — Сегодня у нас мирный день.

Скалка не ответила, и это было приятно. После вчерашнего Агафья особенно ценила предметы, которые не разговаривали, не светились, не требовали документов и не называли ее «земной гражданкой с повышенной ударной активностью». Она вытерла руки о передник, налила в ковш воды и заставила себя не смотреть в сени, где на крючке висела чужая шапка — серая, помятая, с пришитым ухом и следом вчерашней пыли. Архип забыл ее, когда уходил от Агафьи после всех объяснений, охов, ахов и перевязки головы.

Забыл или оставил нарочно — с него станется. Этот человек мог забыть в чужом доме хоть гайку, хоть рукавицу, хоть собственную совесть, а потом неделю ходить за ней под видом срочного дела. Агафья сняла шапку с крючка двумя пальцами, донесла до двери и остановилась: на улице было сыро, от огородов тянуло холодком, и если вывесить шапку наружу, мех отсыреет. Потом Архип будет ходить в своей дурацкой ушанке, кашлять, щуриться виновато, а деревня скажет, что Агафья Ладина человека после ранения еще и простудила.

— Не из жалости, — буркнула она и повесила шапку обратно. — Из порядка.

За окном с такой силой грянул петух, что в буфете звякнула чашка. Генерал Громыхало, бывший до недавнего времени просто Васькиным потомком с дурным характером, после портальной истории стал говорить человеческим голосом и пользовался этим без стыда.

— Подъем! — проревел он из курятника. — Личный состав, проверить перья, клювы и моральную готовность!

Агафья распахнула форточку и высунулась наружу. На дворе еще держалась серая утренняя сырость, куры топтались у поилки, а сам Генерал стоял на жердочке грудью вперед, будто принимал парад.

— Генерал, я тебе сейчас проверю моральную готовность в суповой кастрюле.

Во дворе наступила короткая, но выразительная тишина. Рябая курица спряталась за корыто, молодая черная замерла с открытым клювом, а Генерал Громыхало кашлянул так вежливо, будто сам понял: службу начал громче, чем требовалось уставом.

— Угроза принята к сведению. Командование временно переходит на уважительный тон.

— Вот и уважай молча.

— Молчание исполнить затруднительно. Обстановка требует доклада.

— Какая еще обстановка?

— Оборона держится, но сердце противника подозрительно активно!

Ковш в руке Агафьи дернулся, вода плеснула на плиту и зашипела. Она медленно повернулась к окну, хотя петух этого видеть не мог, и сказала голосом, после которого даже мыши обычно уходили жить к соседям.

— Какого противника?

— Объект наблюдения — гражданин Чудин Архип. Частота упоминаний в кухонной зоне превышает норму.

— Я его не упоминала!

— Мысленно — тоже считается.

Агафья поставила ковш с таким стуком, что чайник подпрыгнул. Куры зашумели, Генерал затоптался на жердочке, но отступать было поздно: слово сказано, доклад принят, настроение испорчено окончательно.

— Сейчас я тебе покажу мысли, — сказала Агафья и взяла ведро с зерном. — Будешь у меня думать исключительно о просе.

Она вышла во двор, насыпала корм в корытце и постояла рядом, пока куры с деловым кудахтаньем бросились к зерну. Генерал спрыгнул последним, сделал два важных шага и клюнул точно посередине, как будто ставил печать на приказе.

— Приказ понят. Доклады о сердечной активности засекретить до особого распоряжения.

— Не засекретить, а забыть.

— Забыть не могу. Память у меня после портала отличная.

— Тогда клюй молча, пока память цела.

Агафья вернулась в дом, чувствуя, что обычный день уже с утра трещит по швам. На кухне чайник начал посвистывать, и она обрадовалась этому простому звуку так, будто он один оставался на стороне здравого смысла. Она заварила крепкий чай, достала пирог со вчерашней капустой, поставила одну чашку, потянулась за второй и тут же одернула руку. Вторая чашка была ни к чему. Никто к ней пить чай не придет, а если придет, то сначала пусть объяснит, почему ходит по ночам как межпланетный вор в рукавицах.

Она села у окна, откусила пирог и заставила себя жевать медленно. За стеклом просыпалась деревня: у Марьи хлопнула калитка, Филимон Балагуров где-то ругался с ведром, у Прасковьи Шептуновой заскрипела дверь. Последний звук Агафья узнала сразу и насторожилась: Прасковья никогда не скрипела дверью просто так. Каждый ее выход из дома означал, что где-то созрела новость или нужно было срочно ее вырастить.

Через минуту у калитки послышались шаги, потом скрипнула щеколда. Агафья закрыла глаза, досчитала до трех и решила, что сегодня никому ничего объяснять не станет.

— Агафьюшка! Ты дома?

— А где мне быть? — крикнула Агафья. — В созвездии Репы?

— После вчерашнего кто тебя знает, — бодро отозвалась Прасковья. — Может, тебя уже в междумирные начальницы забрали.

— Между кем?

— Между мирами. Слово новое, хорошее. Буду пользоваться, пока язык не устанет.

Прасковья вошла без приглашения, потому что считала приглашения городской выдумкой для людей без соседей. В руках у нее была маленькая чашка — пустая и подозрительно чистая. Для соли чашка подходила плохо, зато для разговора была в самый раз.

— Соль кончилась? — спросила Агафья.

— Кончилась, — вздохнула Прасковья так, будто речь шла о последней соли на земле. — Думаю, пойду к тебе. Заодно посмотрю, жива ли после вчерашних междумирностей.

— Жива. Видишь — чай пью.

— Вижу. Румянец есть, глаза блестят, шапка мужская в сенях висит.

Агафья медленно поставила чашку на стол.

— У тебя глаза куда смотрят, Прасковья?

— Куда правда велит, туда и смотрят. Шапка-то Архипова?

— Его.

— Забыл?

— Забыл.

— Нарочно?

— Прасковья.

— Я просто спросила. Я же за солью.

Агафья достала банку, насыпала соли в чашку с горкой и поставила перед соседкой. Прасковья чашку взяла, но к двери не двинулась. Она села на лавку, оглядела кухню, приметила скалку на столе, пирог, одну чашку и слишком аккуратно повешенное полотенце в сенях.

— Значит, между вами ничего?

— Между кем?

— Между тобой и Архипом.

— Между мной и Архипом вчера была скалка. Этого достаточно.

— Скалкой кого попало не бьют.

— Еще как бьют, если кто попало ночью лезет к окну в шапке и варежках, будто его с Марса на огород выбросило.

— Он, говорят, по важному делу шел.

— Кто говорит?

— Обстоятельства.

— Обстоятельства пусть идут к тебе за солью.

Прасковья подвинула чашку ближе к себе и понизила голос, хотя в доме, кроме Агафьи, слушать было некому. Разве что скалка, но та после вчерашнего могла считаться заинтересованной стороной.

— Он когда очнулся, первым делом не про голову спросил. Про тебя спросил.

— Потому что я его ударила. Ему надо было понять, кто виноват.