Виктор Алеветдинов – Архип Чудин и мастерская невозможного (страница 8)
Будильник признаний забрался на лавочку у магазина и звякнул. Негромко, но так, что у людей сразу менялись лица.
Нина повернулась к соседке через забор.
— Мария, я тогда твою лопату брала. Не мыши утащили.
Мария медленно поставила таз на землю.
— Восемь лет прошло.
— Вернуть хотела.
— Лопату?
— Сначала её.
Мария помолчала и фыркнула.
— Начинай с лопаты. Дальше видно будет.
Филимон восхищённо развёл руками.
— Великолепный прибор. Бьёт по хозяйству и душе одновременно.
Добромер выкатился на середину улицы и остановился перед Громыхало. Стрелка дёрнулась, подумала и показала среднее значение.
Петух расправил крылья.
— Прибор клевещет на командование!
Он клюнул добромер. Стрелка опустилась ниже.
— Не надо было спорить с техникой, — сказала Агафья.
Архип наконец шагнул вперёд.
— Так. Словолов ко мне. Будильник тоже. Добромер не клевать. Валенки поймать. Трубку убрать от Бурчика, пока она ему печку не устроила.
— Командует! — обрадовался Филимон. — Вернулся человек.
— Не радуйся. Лови правый валенок.
— Почему правый?
— Потому что левый ловит тебя.
Филимон обернулся с опозданием. Валенок вцепился ему в штанину, затянул невидимую шнуровку и потянул к мастерской.
— Архип! У твоей обуви стратегическое мышление!
— Это ещё не мышление. Это набросок.
Агафья ловила словолов полотенцем. Прибор уворачивался, но далеко не улетал, словно ему нравилось слушать, как люди делаются добрее против своей привычки. Прасковья шла следом и всякий раз, когда собиралась сказать колкость, выдавала комплимент.
— Нина, у тебя огурцы в этом году красивые… ой, чтоб тебя, медная зараза! Я хотела сказать, что ты ими хвастаешься.
Нина светилась.
— Спасибо, Прасковья.
— Не привыкай!
Словолов щёлкнул.
— Хотя заслужила.
Агафья наконец набросила полотенце на прибор и прижала к себе. Словолов бился под тканью, но не зло. Скорее нетерпеливо.
Архип поймал будильник признаний и зажал кнопку. Звон прекратился. Он сунул прибор в карман, но тот продолжал тихо тикать, как укор.
Это тикание он помнил. Когда-то он собирал этот будильник после письма, которое так и не отправил. Хотел сделать вещь, которая напоминала бы сказать важное до того, как станет поздно. Сделал корпус, стрелку, пружину и бросил. Теперь брошенное ходило по деревне и требовало смелости с других.
— Чудин, — сказала Агафья уже рядом. — Ты бледный.
— Пыль.
— Пыль снаружи, а бледный ты внутри.
Он хотел отшутиться, но со стороны дороги послышался знакомый аккуратный голос.
— Прошу всех сохранять относительное спокойствие.
К ним шёл Мирон Перьев. В руках он держал набитую листами папку. Рядом шагала Алёна. По её лицу было видно: ведомственное объяснение она уже выслушала и готова перевести его на человеческий.
— Относительное? — спросила Агафья.
— Полное спокойствие в Заворотино статистически недостижимо, — ответил Мирон. — Поэтому прошу хотя бы относительное.
Алёна оглядела улицу: вёдра у колодца, половик со сплетнями, Прасковья с мучительно добрым лицом. Дальше хватало одного взгляда: Филимон в каске, Бурчик рядом с самоварной трубкой, Громыхало перед добромером.
— Бабушка, у вас тут снова местный обычай или уже беда?
— Пока обычай, — сказала Агафья. — Беда обычно приходит с бумагами.
Мирон поднял папку.
— Поэтому я здесь. Межмировое ведомство зафиксировало активацию незарегистрированного частного узла исправления судьбы.
Филимон остановился с валенком в руках.
— Красиво сказано. А по-нашему?
Алёна вздохнула.
— У Архипа проснулась мастерская и чинит людей без записи.
— Не людей, — резко сказал Архип. — Приборы просто работают.
Мирон открыл папку.
— Первичные показания говорят о вмешательстве в незавершённые слова, бытовые связи и личные сожаления.
Прасковья оживилась.
— Личные сожаления? Это у кого?
Словолов под полотенцем щёлкнул. Прасковья тут же побледнела.
— Я хотела сказать: пусть каждый бережёт своё, конечно.
Алёна посмотрела на полотенце.
— Это оно с ней сделало?
— Да, — сказала Агафья. — Полезная штука, но Прасковья против лечения.
— Я не против лечения. Я против, когда меня лечат наружу.
Мирон сделал пометку.