Виктор Алеветдинов – Архип Чудин и мастерская невозможного (страница 10)

Прасковья прочитала ещё раз. Лицо у неё стало сердитое, но не обычной сердитостью. Так сердятся, когда больно, а показывать нельзя.

— Это сестре, — буркнула она. — Было дело. Сто лет назад. Она уехала, я гордая осталась. Всё, обсуждать нечего.

— А прибор считает, что есть чего, — сказал Филимон.

— Прибор пусть сначала своих родственников найдёт.

Словолов поднялся выше. Его сеточки завертелись быстрее, и в мастерской зашуршали голоса. Не громкие, не чужие. Скорее забытые. Они цеплялись за доски, за банки с гайками, за воротники людей.

Прасковья вдруг повернулась к Агафье.

— Агафьюшка, ты иногда так держишься, будто одна всю деревню на плечах несёшь, а ведь мы рядом. Просто шумные, бестолковые и часто не вовремя.

Она сама испугалась сказанного и отступила.

— Всё. Я ухожу. Меня сейчас окончательно испортят.

Агафья смотрела на неё с неожиданной мягкостью.

— Не уходи. Раз уж начала, потерпи.

— Тебе легко говорить. Ты если добро скажешь, все решат, что температура поднялась. А я теперь как сироп без банки.

Филимон хмыкнул, но не стал шутить. Прибор повернулся к нему.

— Ко мне не надо, — сказал он. — Я человек простой. У меня слова не теряются, они сами разбегаются от стыда.

Словолов подплыл ближе. Филимон отступил, упёрся спиной в верстак и поднял руки.

— Не подходи, медная совесть. Я в каске.

Каска на его голове звякнула и сама повернулась надписью к прибору: «Не спасает».

Агафья фыркнула.

— Хорошая каска. Честная.

Словолов завис перед Филимоном. Воронка тихо втянула воздух. Из прибора вылетела бумажная полоска и прилипла к его рукаву.

Филимон снял её и прочитал. Улыбка с него сползла не сразу, а осторожно, будто боялась ушибиться.

— Ну? — спросила Прасковья, уже жалея, что спросила.

— Ничего.

— Раз ничего, показывай.

— У тебя командный тон вредный.

— Это не тон, это забота без бантика.

Филимон помял полоску, но словолов щёлкнул так строго, что он разжал пальцы. Прасковья сама прочитала и вдруг перестала щуриться.

На полоске было написано: «Без тебя в Заворотино было бы тише, но пустее».

Филимон кашлянул.

— Я это не писал.

— А кто?

— Может, прибор. У него фантазия.

Словолов сердито жужжнул.

Агафья скрестила руки.

— Филимон, не юли. Машина слова не выдумывает.

— Уже машина? — нервно спросил он.

Архип поднял голову. Словолов действительно больше не был маленьким ловцом. Пока они спорили, он прирос к жестяной коробке, втянул в себя катушку, старую трубку от граммофона и карманный корпус от какого-то недоделанного аппарата. Теперь на верстаке стояла странная машина: медная воронка, две сетки, ручка сбоку и узкое окно, откуда вылезали бумажные фразы.

— Машина потерянных слов, — тихо сказал Архип.

Агафья посмотрела на него.

— Ты её так называл?

— Хотел назвать. Потом решил, что глупость.

— Глупость у тебя обычно сначала лежит на полке, а потом по деревне ходит.

На боку корпуса проступила старая надпись карандашом: «Сказать до вечера». Архип помнил этот вечер. Тогда дождь стучал по крыше, письмо лежало в кармане, а он всё откладывал разговор до завтра. Завтра потом растянулось на годы. Он отвёл взгляд от надписи, но Агафья заметила, как у него дёрнулась щека.

Машина тихо заурчала. Из окна вышла новая полоска и поплыла к Филимону. Он поймал её, прочитал и сильно покраснел.

— Нет уж. Это совсем лишнее.

Прасковья шагнула ближе.

— Филимон.

Он вздохнул. Слова давались ему так, будто он тащил мешок картошки без мешка.

— Там написано, что ты мне нужна. Не для слухов и не для споров. Просто… когда тебя нет, спорить не с кем. И день пустой, как клуб без гармошки.

Прасковья моргнула. Потом моргнула ещё раз.

— Это ты сейчас прибором прикрываешься?

— Да. Но прибор попал.

Она отвернулась к полке и стала рассматривать банку с гвоздями так внимательно, будто там решалась судьба урожая.

— Дурак ты, Филимон.

— Это уже ты сама сказала?

— Сама. И с чувством.

Машина довольно щёлкнула, но тут же повернулась к двери. Снаружи послышались быстрые шаги. В мастерскую вошла Алёна, а за ней Мирон с папкой. Он держал её осторожно, потому что после вчерашнего не доверял ни документам, ни мебели.

— Нам сообщили о развитии аномалии словесного типа, — начал Мирон.

— Кто сообщил? — спросила Агафья.

— Ведомственный лист сам дописал срочное уведомление.

Алёна показала лист. На нём крупно было выведено: «В Заворотино говорят лишнее. Срочно разобраться, пока не стало полезно».

— Мне одной кажется, что документы у вас умнеют быстрее чиновников? — спросила она.

Мирон поправил воротник.

— Документы не умнеют. Они реагируют на нестабильную среду.

Машина потерянных слов повернула воронку к нему. Мирон заметил это и сразу стал официальнее.