Виктор Алеветдинов – Архип Чудин и мастерская невозможного (страница 12)
— На…
Архип бросился к верстаку.
— Архип! — окликнула Агафья.
— …деж…
Он нашёл старый предохранитель сбоку корпуса. Когда-то поставил его сам, на случай перегрева. Пальцы не сразу слушались.
— …да.
Имя прозвучало тихо, но все услышали.
Архип выдернул предохранитель. Машина потерянных слов дёрнулась, воронка опустилась, бумажные полоски осыпались на верстак. В мастерской стало пусто от внезапной тишины.
Прасковья не спросила. Филимон не пошутил. Мирон закрыл папку. Алёна посмотрела на Агафью, но та смотрела только на Архипа.
Архип стоял у верстака с предохранителем в руке. Лицо у него было такое, будто он не машину остановил, а дверь перед человеком, который всё равно уже успел назвать его по имени.
Агафья медленно положила непрочитанную полоску на край верстака. Сверху прижала её ладонью, чтобы бумага не улетела обратно к прибору.
— Ладно, Чудин, — сказала она негромко. — Сегодня слова подождут. Но ты сам слышал: они уже нашли дорогу.
Глава 5. Самовар от одиночества
После имени, которое машина потерянных слов успела прошептать в мастерской, все разошлись не сразу. Люди стояли вокруг верстака и делали вид, что заняты делом. Только Агафья не притворялась. Она видела, как Архип положил предохранитель на край стола и отодвинулся от машины, будто та могла снова заговорить.
— На сегодня хватит, — сказала она. — Прибор закрыть. Людей выгнать. Чай пить.
— У меня не чайная, — ответил Архип.
— Вот поэтому у тебя всё и бегает по деревне. Не приучил к порядку.
Мастерская тихо звякнула банками. Агафья повернулась к полкам.
— И ты не начинай. Тебя тоже касается.
Прасковья посмотрела на неё с уважением.
— Предлагаю всем отойти от словесной машины, пока она не вспомнила, что я в детстве хотел стать скромным человеком, — сказал Филимон.
— Хотел? — удивилась Прасковья.
— Было слабое место. Потом прошло.
Мирон сделал пометку, но Алёна вытащила у него карандаш.
— Не записывай всё подряд. У нас люди ещё живые, а не приложение к твоему делу.
— Я фиксирую воздействие мастерской.
— Вот и зафиксируй: всем нужен перерыв.
Архип молча пошёл к двери. Он уже почти вышел, когда за его спиной что-то тяжело бухнуло. Потом бухнуло ещё раз, ниже, будто маленькая бочка решила пройтись.
Из дальнего угла, где стояли накрытые железки, выполз пузатый самовар.
Он был старый, медный, с боком в пятнах и кривыми ножками. Крышка сидела набекрень, носик торчал гордо, а на пузе висела табличка: «Для тех, кто пьёт чай один».
Самовар сделал три неловких шага, остановился и выпустил пар. Пар пах чаем, вареньем и чуть-чуть машинным маслом.
Филимон тихо присвистнул.
— Вот это я понимаю. Прибор с человеческой программой.
Прасковья сразу насторожилась.
— А кто у нас пьёт чай один?
Самовар повернулся к ней всем пузом.
— Я не спрашивала! — быстро сказала Прасковья. — Я научно интересовалась.
Архип шагнул к самовару.
— Стоять.
Самовар послушно остановился. Потом подумал, развернулся и покатился к двери.
— Я сказал стоять.
На боку проступила новая надпись: «Поздно».
Агафья сложила руки на груди.
— Кажется, он тебя понял и не согласился.
Самовар вышел из мастерской. На пороге он чуть застрял кривой ножкой, но вывернулся и покатился к улице. За ним потянулся запах крепкого чая. Такой запах в Заворотино уважали сильнее протоколов.
— Не выпускать! — спохватился Мирон.
— Ты ему это сам скажи, — ответила Алёна. — Только сначала попроси разрешение на разговор с посудой.
Самовар докатился до середины улицы, остановился напротив магазина и раскрыл маленькие боковые полки. Из полок выехали чашки. Потом блюдца. Потом жестяная коробка с бубликами. Столика у самовара не было, но он быстро решил вопрос: ближайшая лавка сама подползла ближе, табуретка из магазина вышла наружу, а у дома Нины с крыльца сорвался старый стул и степенно припрыгал к общему месту.
— Всё, — сказала Прасковья. — Заворотино дошло до самосервиса.
Из домов начали выходить люди. Нина несла банку варенья, потому что без варенья к самовару идти было неприлично. Мария вышла с той самой лопатой, которую ей недавно вернули словесным усилием. Филимон тащил пачку сухарей. Громыхало привёл за собой двух кур, но Агафья сразу указала ему на двор.
— Птицу за стол не сажать.
— Куры требуют культурного участия!
— Куры требуют зерна. Иди выполняй.
Громыхало обиделся, но ушёл командовать кормлением.
Самовар выпустил пар, и пар сложился в надпись над лавкой: «Садиться тем, кому есть что сказать».
Нина тут же сделала шаг назад.
— Мне домой надо. У меня тесто.
Самовар повернул носик в её сторону. Из носика вылетел бублик, пролетел по дуге и мягко упал ей в ладонь.
— Ой, — сказала Нина.
Мария фыркнула.
— Теперь не отвертишься. Бублик взяла — садись.
— А ты чего стоишь? — Нина ткнула в её сторону банкой. — У тебя тоже лицо виноватое.
— У меня лицо рабочее.
Самовар налил две чашки сам. Чай был тёмный, пах смородиной и чем-то таким домашним, от чего люди сразу начинали вспоминать, кого давно обидели.
Нина и Мария сели на лавку. Сначала по краям. Самовар подвинул чашки ближе к середине. Женщины переглянулись и тоже подвинулись.