Виктор Александров – Ночные игры (страница 1)
Виктор Александров
Ночные игры
Глава 1 Начало
Лето в маленьких советских городах всегда пахло одинаково – пылью, нагретым асфальтом и свежим хлебом из булочной, куда выстраивалась очередь ещё до открытия. Люди жили просто, почти счастливо. Женщины в ситцевых платьях торопились с сумками на рынок, мужчины в панамах возились в гаражах, а дети носились по дворам, будто времени у них было бесконечно и лето было совсем не из трёх месяцев, а целых двеннадцати. Утром из каждого окна доносилось бодрое «Слушайте Москву!», и казалось, что весь Союз дышит в унисон: стройки, колхозы, школы, лагеря – огромная страна, у которой нет и не могло быть никаких жутких тайн.
Город жил неторопливо, как будто боялся утерять это зыбкое счастье. Кинотеатр с немного облупленной вывеской показывал фильмы про героев войны и космос, по вечерам во дворе собирались подростки с гитарами, а в школе, перед каникулами, пахло свежей краской – готовили классы к новому году. Никто не думал о тьме или чём-то жутком. Даже слова «страх», «ужас» звучали там, где им и положено быть – в детских шутках, в немного юморных страшилках у костра или в играх во дворе.
Конечно же, слухи ходили. В любой городок, каким бы он ни был тихим, всегда заносило странные истории. То кто-то видел чёрную «Волгу» без номеров, которая якобы увозит зазевавшихся детей. То шептались о призраке старого завода, где когда-то погиб рабочий. То о мальчике, который исчез в лесу и больше не вернулся. Но все это оставалось где-то на задворках взрослой жизни. Взрослые смеялись: «Детские сказки!». Дети же слушали, замирая, и верили.
В этом и был парадокс: взрослый мир казался защищённым и прочным, как бетонные плиты новых домов, а детский мир – зыбким и хрупким, полным невыдуманных чудес и кошмаров. Но никто не придавал этому значения. Взрослые жили своими заботами, детьми – своими фантазиями. И казалось, что граница между ними нерушима.
А потом случилось лето, которое эту границу стерло. Лето, когда страшилки перестали быть шутками. Когда детские истории вошли в реальность и начали жить собственной жизнью. Лето 1970 года.
Мальчика Севу в этом городе знали немногие – разве что дворник дядя Паша, который любовался, как мальчик рисует на асфальте корабли, и библиотекарша тётя Галя, что выдавала ему «Науку и жизнь» и хмыкала: «Рановато тебе, Сева, изучать это. Но молодец!». Ему было двенадцать, и он уже умел не задавать лишних вопросов взрослым. И это было важнее, чем уметь свистеть через два пальца, или иметь кучу друзей, которых у Севы-то и не было. Он уже свыкся что многие его вопросы остаются без ответа. Что до его изысканий многим просто всё равно. Жил он, как полагается, – с родителями. В их хрущёвке на третьем этаже пахло всегда свежими щами и варёной картошкой; на подоконнике торчали кактусы, которые редко кто поливал; на стене висели лыжи, которые обещали вынести в кладовку, но не вынесли.
Отец работал электриком на хлебозаводе, приходил домой поздно и всегда приносил с собой запах тёплого теста и разную выпечку. Мать шила – сначала по заказам соседок, потом ей предложили ставку в ателье, и она согнулась над машинкой «Подольск», как будто разговаривала с ней шёпотом. Их жизнь протекла как и у всех. Иногда ссорились, иногда Сева мог что-то такое ляпнуть, отчего родители входили в ступор, по типу теории о "квантовой физике" или чём-то таком, что для них казалось слишком далёкой темой, и явно не для 12 летнего мальчика. К ним иногда приходила бабушка – маленькая, жёсткая, со взглядом, который видел то, чего другие, может быть, не замечали. Бабушка приносила с собой всегда слухи и, конечно же, вместе с пирожками. Про «волгу», про мальчика без головы, про женщину, что умерла в прошлом месяце выпив кваса из бочки. Сева любил эти истории. В них для него было что-то, что давало ощущение свежего глотка. На фоне серых будней. «Не слушай ты её, – говорила мать ему каждый раз когда бабушка уходила. – Тебе это ни к чему. Глупости это всё. Ты и так не от мира сего!». Бабушка пожимала плечами, а потом всё равно рассказывала – украдкой и тайком, пока родители были в другой комнате.
Сева верил и не верил одновременно. Так бывает, когда тебе двенадцать: ты умеешь держать в голове две правды, как два яблока в одной ладони, и не выпускать ни одно. Днём он шёл во двор, где ребята играли в «казаки-разбойники», и всё было как у всех: солнце, пыль, смех, драка из-за мячика, который попал в кусты. Ночью он лежал, уткнувшись в подушку, и прислушивался к звукам дома. Дом ночью был совсем другим – он шептал, трещал, свистел, переговаривался с ветром в форточке, и где-то далеко-далеко, в чужой квартире, кто-то включал воду так, словно что-то страшное произошло бы, если её выключить. В такие бессонные ночи Сева иногда видел в стекле окна своё отражение – и оно казалось чужим. Стоит моргнуть, и кажется, будто отражение моргнёт не в такт.
На тумбочке у Севы лежала тетрадь в клетку. Он любил рисовать в ней на полях лестницы – такие, как рисуют все мальчишки: от клетки к клетке, вверх и вправо, вверх и вправо. Иногда линия срывалась вбок, и лестница ломалась. Он не придавал этому значения. Просто рука уехала. Просто клетка подвела. Просто очередной рисунок. И иногда мог нарисовать что-то другое, но рисование никогда не было его любимым занятием, поэтому это всегда было что-то геометрически более простое.
Сборы в пионерлагерь начались в один день, в который город вдруг пах сильнее обычного – то ли от скошенной травы, то ли от дождя, прошедшего ночью. Мать достала из антресоли чемодан с отломанной ножкой, протёрла тряпкой пыль и стала складывать вещи, приговаривая как заклинание: «Трусы… майки… полотенце… кружка… ложка… мыло… зубная… да шнурки запасные…» Пионерский галстук нашёлся под телевизором, и Сева рассмеялся – он почти не носил его в конце года, потому что жарко, потому что мешает, потому что на физкультуре некуда девать. Мать сказала: «В лагере – будешь носить». Отец в это время сидел у окна, чистил складной нож и молчал, как всегда молчал, когда о чём-то думал. «Не шастай по ночам, – сказал он наконец, не поднимая глаз. – И в воду после отбоя – ни ногой». Это были простые слова, слова всех отцов всех времён, но Севе они отчего-то казались слишком серьёзными, как вывеска «Посторонним вход воспрещён» на двери, за которой пусто.
Путёвку в лагерь дали через школу. Классная руководительница прочитала список имён с аккуратными паузами между фамилиями, и у каждого, кого называли, внутри что-то подпрыгивало: лагерь – это костры, это песни под гитару, это девочки, от которых так приятно пахнет, это ночные разговоры, это легенды, которые рассказывают шёпотом. Это было как обещание приключения, и Сева чувствовал это обещание всем телом. «Ты не будешь там выпендриваться? – спросила мать, завязывая узел на пакете с печеньем. – И не дружи с… ну ты знаешь, с тем длинным, который дерётся. Он хулиган!». Сева кивнул. Он умел поддакивать. Всё равно сделает как ему нужно. Ровно как и всегда делал.
В тот вечер, накануне отъезда, они пошли к речке всей семьёй. Городская речка была неглубокой, тёплой, усыпана тиной возле берега; на том берегу, где росли ивы, сидели рыбаки, молча глядя на поплавки. В пыли на тропинке оставались следы босых ног. На мосту стоял паренёк в полосатой майке и плевал в воду, целясь в кружок от своего же плевка. Сева с отцом встали рядом. «Будешь звонить по воскресеньям, – сказал отец. – С автоматов, у столовой. И чтобы без глупостей там, не хочу краснеть потом.». Сева кивнул. Вода под мостом шла тихо, как и его мысли в этом момент.
Когда стемнело, они вернулись домой, и Сева долго не мог уснуть. Двор за окном казался чужим – слишком тёмным, слишком пустым. Где-то, вдалеке, завыла собака, потом другая. Тикали часы. И вокруг как ему казалось было столько чужих снов и мыслей, как знать, может и он там сможет спать нормально, не думая обо всём на свете по пол ночи?
Утром город снова стал обыденным и дружелюбным. Автобус до лагеря стоял у школы, жёлтый, с белой надписью «ДЕТИ», и пах бензином так, как будто бы в нём вымачивался всю ночь. Вожатые – молодые, смеющиеся, с красными косынками на шее – отмечали фамилии в списках. У одной на носу был веснушчатый остров, и Сева поймал себя на том, что разглядывает этот остров и думает, что веснушки – это как созвездия у людей: у каждого своё небо. Мальчишки грузили чемоданы сзади в багажное место, кто-то уже открыл карамельки и пихал себе в рот, будто боялся, что в лагере сладкого не будет вообще. Девочки держались кучкой, тихо переговаривались, кто-то прятал взгляд, кто-то, наоборот, смотрел в упор, как кошка.
У крыльца школы стояла библиотекарша тётя Галя, и её надменный голос сегодня казался мягче. «Не дрейфь, всё будет хорошо, – сказала она Севе и вскинула бровь. – И книжку не потеряй». Он не понял, какую именно – она всегда выдавала ему по две-три, а возвращал он аккуратно, хотя однажды и случайно уронил на один сборник про динозавров спичку (с тех пор у книжки была прожжённая точка на корешке). Сева сказал: «Не потеряю, хоть и не понимаю о какой именно вы говорите!», и автобус распахнул двери, как пасть, готовая проглотить всё его лето вместе с ним самим.