Викрам Сет – Достойный жених. Книга 2 (страница 166)

Ман все время интересовался состоянием Фироза – мысль о том, что его друг может умереть, приводила его в ужас. Он спросил отца, не навещал ли он Фироза в больнице, и Махеш Капур был вынужден признаться, что его туда не пустили.

Махеш Капур не хотел, чтобы жена посещала сына, пока тот содержится в полицейском участке, – он боялся, что условия в карцере слишком расстроят ее. Но в конце концов госпожа Капур не могла больше ждать и сказала, что пойдет в полицию даже в одиночестве. Устав спорить с ней, муж уступил и попросил Прана сопровождать ее.

При виде Мана она сразу заплакала. Никогда в жизни ей не приходилось испытывать такое унижение, как в последние несколько дней. Полиция у дверей Прем-Ниваса, обыски с целью найти улики против ее близких, их арест – все это было ей знакомо со времен Британского Раджа. Но она не стыдилась людей, которых сажали в тюрьму как политических преступников. И их не содержали в такой грязи и мерзости запустения.

И еще она страдала оттого, что ей не разрешали посетить Фироза, дабы хоть частично загладить своей добротой к нему чудовищную вину перед ним и его семьей и выразить свое сожаление.

Ман из ее красивого сына превратился в какого-то грязного оборванца, мучимого стыдом и отчаянием.

Обняв его, она рыдала так, что, казалось, ее сердце разорвется. Ман разрыдался тоже.

При всех своих сожалениях и раскаянии Ман чувствовал вместе с тем, что должен увидеться с Саидой-бай. Отцу он не мог сказать об этом и не знал, через кого мог бы передать ей записку. Только Фироз его понял бы, думал он. Когда его мать с Праном возвращались из полиции домой в машине, Пран задержался в камере на несколько минут, и Ман попросил его как-нибудь устроить, чтобы Саида посетила его. Но Пран объяснил ему, что это невозможно: она была важным свидетелем и не имела права посещать подследственного.

Ман, казалось, не понимал собственного положения – того, что попытка убийства или даже серьезная травма, нанесенная опасным оружием, грозит ему пожизненным заключением. Ему представлялось несправедливым, что ему не разрешают встретиться с Саидой-бай. Он попросил Прана передать ей, что он горько сожалеет о содеянном и по-прежнему любит ее. Он даже написал ей на урду несколько строк, говоря об этом. Прану эта просьба была совсем не по душе, тем не менее он согласился выполнить ее, и не прошло и часа, как он отдал записку привратнику у дома Саиды.

Вернувшись уже к вечеру в Прем-Нивас, он увидел мать на веранде: она лежала на диване и оглядывала сад, полный благоухающих ранних цветов: анютиных глазок, ноготков, гербер, страстоцветов, космей, флоксов и калифорнийских маков. Клумбы были отделены от газона полосой лобуллярий. Вокруг первых пахнувших лимоном цветков грейпфрутового дерева жужжали пчелы, небольшая нектарница с блестящим иссиня-черным оперением порхала среди его ветвей.

Пран задержался на секунду около грейпфрута и вдохнул его запах. Это напомнило ему о детстве, и он с грустью подумал о драматических изменениях, произошедших в жизни Вины, Мана и его собственной. Прежде все было неопределенно, но и тревог особых не было. А теперь муж Вины стал обедневшим беженцем из Пакистана, у него самого сдало сердце, а Ман лежал на подстилке в камере, ожидая, когда ему предъявят обвинение. Но затем он подумал о счастливом спасении Бхаскара, о Савите и рождении Умы, о материнской доброте, которая помогает жить, о неизменном покое этого сада – и признал, что кое-что хорошее удалось сохранить или приобрести.

Он медленно пересек лужайку и подошел к веранде, где мать по-прежнему лежала на диване и смотрела в сад. В обычных условиях она встала бы поговорить с ним.

– Ты почему лежишь, аммаджи? – спросил он. – Устала?

Она немедленно села.

– Принести тебе что-нибудь? – спросил Пран и тут заметил, что она пытается что-то сказать, но не может произнести это внятно. Рот ее был приоткрыт и перекошен. Он с трудом разобрал, что она хочет чая.

Состояние матери очень обеспокоило Прана. Он хотел позвать Вину, но слуга сказал, что она уехала с их отцом куда-то на машине. Пран велел принести чая. Попытавшись выпить его, госпожа Капур захлебнулась, и он понял, что с ней случилось что-то вроде удара.

Сначала он хотел позвонить Имтиазу в Байтар-Хаус, но потом решил связаться с дедом Савиты. Однако доктора Кишена Чанда Сета не было на месте. Пран попросил передать ему, когда он вернется, что госпоже Капур стало плохо и чтобы он сразу же позвонил в Прем-Нивас. Он попытался дозвониться еще до двух врачей, но безуспешно. Он хотел уже вызвать такси и ехать в больницу, чтобы найти какого-нибудь врача там, но тут позвонил доктор Сет. Пран объяснил ему, в чем дело.

– Я сейчас приеду, – сказал Кишен Чанд Сет. – А ты тем временем разыщи доктора Джайна, он эксперт в этой области. Его телефон – восемьсот семьдесят три. Передай ему, что я просил его тоже приехать не откладывая.

Кишен Чанд сказал, что, по его мнению, у госпожи Капур паралич лицевого нерва, и велел ей лежать плашмя, добавив, что это очень далеко от его области медицины.

Около семи часов вернулись Вина с отцом. Госпожа Капур пыталась говорить, но все так же неотчетливо.

– Ты говоришь о Мане? – спросил муж.

Она помотала головой. В конце концов они поняли, что она хочет есть. Она пыталась справиться с супом. Несколько ложек она проглотила, остальное выплеснулось обратно с кашлем. Ей предложили дал с рисом. Взяв порцию в рот, она пожевала и попросила у Вины еще. Но выяснилось, что она не глотает пищу, а держит ее во рту. Сколько-то проглотить удалось, лишь запивая крошечными глотками воды.

Примерно через полчаса приехал доктор Джайн. Тщательно осмотрев госпожу Капур, он поставил диагноз:

– М-да… дело серьезное. Боюсь, у нее затронуты седьмой, десятый и двенадцатый нервы.

– И чем это опасно? – спросил Махеш Капур, выслушав диагноз.

– Видите ли, – ответил доктор Джайн, – эти нервы связаны с основной частью мозга. Боюсь, больная может потерять способность глотать. Или последует второй удар, и он будет смертельным. Я советую немедленно положить ее в больницу.

Услыхав о больнице, госпожа Капур бурно воспротивилась. Говорила она неразборчиво, чувства ее были притуплены, но никто не сомневался, что она против: мол, если уж ей предстоит умереть, она хочет умереть дома. Вина разобрала слова «Сундара Канда». Ее мать хотела, чтобы ей прочитали вслух ее любимую часть «Рамаяны».

– «Умереть»! – сердито фыркнул ее муж. – Не придумывай. Об этом нет и речи.

Но госпожа Капур впервые за все годы их совместной жизни поступила по-своему и в ту же ночь умерла.

Вина спала в комнате госпожи Капур и услышала среди ночи, как та вскрикнула от боли. Включив свет, она увидела, что лицо матери искажено, а тело корчится от сильного спазма. Вина побежала будить отца. Вслед за ним на ноги поднялся весь дом. Позвонили Прану и врачам, а также соседям Кедарната, попросив их передать ему, чтобы он срочно приезжал. Пран сознавал, насколько это серьезно, и сказал Савите, Лате и госпоже Рупе Мере, что, судя по всему, его мать умирает. Они приехали вместе с ним в Прем-Нивас. Савита взяла с собой и Уму, чтобы показать ее бабушке, если та выразит такое желание.

Спустя полчаса все собрались у постели умирающей. Бхаскару было не по себе. Он спросил мать, неужели нани действительно умирает, и та ответила в слезах, что, по-видимому, да, хотя все в руках божьих. Врач сказал, что медицина здесь бессильна. Госпожа Капур попросила невнятными звуками и жестами подвести Бхаскара поближе, затем – чтобы ее переложили с постели на пол. Все женщины при этом заплакали. Махеш Капур глядел на успокоившееся лицо жены с любовью и обидой. Он был расстроен, разочарован и даже рассержен, словно жена специально подвела его. Зажгли маленькую грязевую лампу и поставили ей на ладонь. Рупа Мера прочла вслух отрывок из «Гиты»; текст от лица Рамы читала старая госпожа Тандон. После этого госпожа Капур произнесла какое-то слово, начинавшееся с «ма…». Возможно, она имела в виду свою мать, давно умершую, или младшего сына, которого не было рядом. Она закрыла глаза. Две слезинки выступили в углах ее глаз, но лицо было спокойным. Спустя еще какое-то время – примерно в тот час, когда она обычно просыпалась, – она умерла.

Утром через дом прошла длинная цепь посетителей, желавших отдать умершей дань памяти. Среди них было много коллег Махеша Капура, которые, независимо от их взаимоотношений с самим Махешем, относились с исключительной теплотой к этой достойной, добросердечной и отзывчивой женщине. Они знали ее как спокойную, уравновешенную жену, вечно чем-то занятую, как неутомимую и гостеприимную хозяйку дома, чье добродушие часто компенсировало резкость ее супруга.

И вот она лежала на разостланной поверх половиц простыне с ватными тампонами во рту и в ноздрях и подвязанной бинтом нижней челюстью. Она была одета во все красное, как на свадьбе много лет назад, а вдоль пробора на голове был нанесен сундур. Чаша с фимиамом у ее ног источала благовоние. Все женщины, включая Савиту и Лату, сидели рядом с телом. Некоторые плакали, и госпожа Рупа Мера, естественно, не отставала.

Сняв у порога туфли, вошел С. С. Шарма. Голова его слегка тряслась. Он произнес несколько сочувственных фраз, сложив руки, и ушел. Прийя выразила соболезнование Вине. Ее отец Л. Н. Агарвал отозвал в сторону Прана и спросил: