Викрам Сет – Достойный жених. Книга 2 (страница 165)

Саида-бай не опустила рук перед лицом несчастья. Несмотря на весь ужас и потрясение, пережитое в связи с нападением Мана на нее и на Фироза, она, как и Биббо, сохранила голову на плечах. Надо было спасать репутацию дома и выручать Мана из ловушки, в которую он сам себя загнал. Закон законом, но Ман сам по себе не был преступником. Она винила себя и свою экспансивность, которая подтолкнула его к трагическому взрыву насилия.

Доктор Билграми осмотрел ее горло. О своем будущем Саида не волновалась. Жить она будет, а сможет ли снова петь – это уж как Бог даст. Но, думая о Тасним, она холодела от страха. Имя, которое она дала ребенку, зачатому в страхе, выношенному со стыдом и рожденному в муках, означало «райский источник», способный – если это вообще было возможно – смыть стыд и страх и преобразовать мучительные мысли в спокойствие. Но вот опять старые мучения постучались в ее дверь. Саида-бай жалела, что ее мать не может дать ей совет и успокоить ее, как бывало. Мохсина-бай обладала более твердым и независимым характером, чем Саида, и без ее выдержки и настойчивости Саида была бы сейчас одной из стареющих нищих проституток с Тарбуз-ка-Базара, а Тасним – ее более молодой версией.

В ту первую ночь, ожидая возможного визита полиции или вестей от наваба-сахиба, она, превозмогая упадок сил, страх и боль, проследила за тем, чтобы все в ее комнате, на лестнице и во всем доме было в таком же порядке, как обычно. Она велела себе спать или, если это было невозможно, лежать в постели и притворяться, будто ничего необычного не произошло. Но успокоиться она не могла. Если бы это было осуществимо, она стерла бы на улице все кровавые следы, ведущие к ее дому.

Она не испытывала никаких чувств к человеку, оставившему эти следы. Его лицо, однако, не давало ей покоя, напоминая не его мать, которую Саида никогда не видела, а его отца. Но хотя Фироз был единокровным братом Тасним, она была равнодушна к его судьбе. Выживет он или нет, имело значение только в связи с тем, как это отразится на судьбе Мана. Когда пришли полицейские, она больше всего боялась сказать что-нибудь такое, что могло бы – теперь она очень ясно это понимала – привести ее любимого Дага-сахиба на эшафот.

Она испытывала безграничную нежность к Ману, едва не убившему ее, и страх за него. Но что она могла сделать? Она пыталась думать рационально, как ее мать. С кем она знакома? И насколько хорошо? И с кем знакомы они? И насколько хорошо? Вскоре Билграми-сахиб стал ее эмиссаром, доставлявшим полуправдивые сообщения и просьбы Саиды, обращенные к новому, входящему в силу государственному министру, сосекретарю Министерства внутренних дел и начальнику городской полиции. Со своей стороны, Билграми постарался осторожно, но настойчиво использовать собственные контакты для спасения своего соперника. Действовать настойчиво его заставлял страх за телесное и психическое здоровье Саиды-бай в случае прискорбного для Мана исхода этого дела; осторожность же требовалась потому, что Саида в попытках раскинуть сеть своего влияния как можно шире могла наткнуться на враждебно настроенного человека, который разорвал бы эту сеть в мелкие клочки.

– Прийя, обещай мне, что поговоришь со своим отцом.

На этот раз пойти на крышу предложила Вина. Она не могла вынести удовлетворенных, презрительных и жалостливых взглядов находившегося внизу семейства Гойал. День был холодный, и обе женщины закутались в шали. Небо имело аспидный цвет, за исключением той его части, что была за Гангом, где поднятые вихрем пески придавали ему грязный желто-коричневый оттенок. Вина плакала, не обращая внимания на окружающее, и взывала к помощи Прийи.

– Но что это даст? – спрашивала Прийя, вытирая слезы на щеках подруги и на собственных.

– Это даст все на свете, если это спасет Мана.

– А что делает твой отец? Он говорил с кем-нибудь?

– Моего отца, – с горечью ответила Вина, – больше заботит его имидж принципиального человека, чем жизнь его семьи. Я говорила с ним, и что? Он велел мне думать о матери, а не о Мане. Я только сейчас осознала, какой он холодный человек. Мана в восемь часов повесят, а в девять он будет подписывать свои бумаги. Мама места себе не находит. Обещай, что поговоришь с отцом, Прийя, пожалуйста.

– Ну хорошо, поговорю, – сказала Прийя. – Обещаю.

Вина не знала, а Прийе не хватило духу сказать ей, что она уже говорила с отцом и министр внутренних дел ответил, что он ни в коем случае не будет вмешиваться в это дело. Это слишком банальный инцидент: драка между двумя хулиганами в непристойном заведении. А кто их отцы – не имеет значения. Это не затрагивает государственных интересов и не дает оснований для вмешательства. Городские власти и полиция прекрасно справятся без него. Он даже мягко пожурил дочь за то, что она пытается использовать его влияние, и Прийя, не привыкшая к тому, чтобы он ее журил, была пристыжена и огорчена.

Махеш Капур не мог заставить себя последовать совету, полученному по телефону, и оказать давление лично или через вышестоящие инстанции на следователя, то есть младшего инспектора, возглавлявшего полицейский участок района Пасанд-Багх. Это было против всех его принципов. Ведь справедливое внедрение в жизнь его законопроекта об отмене системы заминдари зависело от того, насколько ему удалось бы предотвратить давление землевладельцев на деревенских регистраторов и местные власти. Ему не нравились действия политика Джхи, подрывающие законное управление землями в районе Рудхии, и он не представлял себе, что могло бы заставить его действовать так же. Поэтому, когда жена спросила его, не может ли он «поговорить с кем-нибудь, пусть даже с Агарвалом», Махеш Капур оборвал ее и велел успокоиться.

Для нее же потрясение и горе двух последних дней были невыносимы. Она не могла спать, думая о Фирозе на больничной койке и Мане за решеткой. После того как Фироз пришел в сознание, к нему стали допускать посетителей, но очень ограниченное количество, включавшее его сестру Зейнаб и тетку Абиду. Госпожа Махеш Капур умолила мужа позвонить навабу-сахибу, выразить свое сожаление и соболезнование и спросить, не могут ли они навестить Фироза. Он попытался это сделать, но наваб-сахиб дневал и ночевал в больнице и был по телефону недоступен. Его секретарь Муртаза Али смущенно, с чрезмерно вежливыми извинениями дал министру понять, что в данный момент наваб-сахиб не желает видеть кого-либо из членов семьи Мана.

Мельница слухов между тем крутилась на полную катушку. Событие, о котором калькуттская газета сообщила лишь в краткой заметке, было гвоздем программы в брахмпурской прессе и основной темой городских сплетен; оно было обречено оставаться столь же злободневным еще долго, несмотря на приближающиеся выборы и предвыборные баталии. Полиция пока еще не обнаружила связи между домами Саиды-бай и наваба-сахиба и не знала о ежемесячном вспомоществовании. Но Биббо, сложив два и два, не могла удержаться от того, чтобы многозначительно намекнуть о происхождении Тасним в обществе двух-трех самых надежных (то бишь самых болтливых) подруг. Репортер одной из газет, известный своими разоблачительными статьями, отыскал и допросил некую старую, отошедшую от дел куртизанку, когда-то владевшую на паях с матерью Саиды одним из заведений на Тарбуз-ка-Базаре. Репортер с помощью определенной суммы и обещания других сумм в будущем убедил ее рассказать все, что она знала о молодых годах Саиды-бай. Некоторые из изложенных ею фактов были истинными, другие – приукрашенными или выдуманными, но все они очень интересовали журналиста. Женщина уверенно и деловито сообщила, что Саида-бай потеряла невинность в четырнадцать или пятнадцать лет, когда ее изнасиловал в пьяном виде один из столпов общества, – ей рассказала об этом мать Саиды. Правдоподобия этой истории придавало то, что старуха не знала, кто это был, и могла лишь догадываться.

Каждый достоверный или воображаемый факт, опубликованный в печати, порождал десяток слухов, крутившихся в воздухе, как осы над гниющим плодом манго. Всех имеющих отношение к этому делу повсюду сопровождали шепчущие голоса и тычущие пальцы.

Вина переехала на несколько дней в Прем-Нивас – отчасти для того, чтобы поддерживать мать, отчасти спасаясь от ненасытного любопытства сочувствующих соседей. В тот же вечер Пран вместе со всей ездившей в Калькутту компанией вернулся в Брахмпур.

В первые же сутки после ареста Ман предстал перед окружным магистратом. Его отец нанял адвоката, чтобы тот подал ходатайство об освобождении Мана на поруки или хотя бы о переводе его в обычную тюрьму, но предъявленные обвинения не допускали передачи заключенного на поруки, а против перевода в тюрьму возражала полиция. Следователь, неудовлетворенный тем, что не смог найти нож, и неспособностью Мана вспомнить те или иные детали происшествия, просил оставить Мана в полицейском карцере еще на несколько дней, так как собирался допрашивать его дополнительно. Магистрат дал ему на это еще два дня, после чего Мана должны были поместить в окружную тюрьму с более приличными условиями содержания.

Махеш Капур дважды приходил к сыну в полицейское отделение. Ман не жаловался ни на грязь, ни на холод, ни на неудобства. Он был так потрясен случившимся и так раскаивался, что отец не стал упрекать его за то, что он испортил жизнь себе, Фирозу и навабу-сахибу; да и на жизнедеятельность самого Махеша Капура это не могло не повлиять.