Виенна Фараон – Откуда это в тебе взялось. Найти истоки своих ран, чтобы исцелиться (страница 30)

Я узнала, что примерно за год до сеансов Мияко потеряла работу. Она поделилась, как тяжело ей пришлось. Это была работа мечты. Девушку уволили, потому что она не оправдала ожиданий, которые возлагала на нее компания. Это стало сокрушительным ударом для Мияко. Она была так смущена этим, что скрывала от всех, кроме Джина. Мияко жаловалась Джину каждую ночь, когда он возвращался с работы. Почти каждую ночь ей нужно было, чтобы он подбадривал ее и вселял уверенность. Но новую работу она так и не искала.

– Как это влияло на тебя, Джин? – спросила я.

– Я рад поддержать ее. У всех бывают трудности, но это случилось уже давно. Как долго она собирается не работать? Как долго притворяться? Кроме того, мне неловко, когда и я делаю вид, что она все еще там работает.

Мияко тут же среагировала:

– Так вот почему ты не хочешь жениться на мне? Так вот почему ты избегаешь помолвки?

Джин не смог ответить, но понимал, что еще не совсем уверен по поводу брака. Он переживал из-за ее ситуации на работе и в конце концов признался, что не спешит возвращаться домой по вечерам.

– Это просто невыносимо – приходить домой и каждый вечер слушать одно и то же. Я понимаю, тебе трудно, но ты ничего не предпринимаешь. Ты просто хочешь, чтобы я утешал тебя, а я уже устал. И появились некоторые опасения.

Мне было ясно, что Джин реагировал на внезапную роль эмоциональной опоры. Я расспросила парня о его родителях. Он осторожно ответил, что они уважали друг друга, но не были влюблены. Родители просто сосуществовали, не требуя друг от друга многого, при этом хорошо заботились о Джине и его сестре. Затем я попросила рассказать о маме.

– Она была тихой женщиной, очень трудолюбивой, она привила мне хорошую трудовую этику.

Мияко осторожно вмешалась:

– Ты можешь рассказать ей о самоубийстве, Джин?

Я сидела с ними молча, пока Джин решал, готов ли он поделиться слишком личным.

Джин поднял на меня глаза. Ему нужно было найти хоть какую-то поддержку в моем лице. Я улыбнулась и кивнула, давая понять, что готова принять все, чем он хотел бы поделиться.

– Мне было тринадцать, когда я впервые услышал, как мама пригрозила покончить с собой. Она действительно была недовольна своей жизнью и отношениями, сложившимися с моим отцом. Когда я стал подростком, она вдруг начала делиться со мной вещами, которые я считал неуместными. Наверное, она думала, что раз я уже не ребенок, то можно сваливать на меня все это, думая, что справлюсь.

Он замолчал и несколько минут собирался с мыслями.

– Так что, да, она часто угрожала покончить с собой. Каждые несколько недель. И это были не просто слова, произнесенные в сердцах. Когда она была расстроенна, то делилась этим со мной и прощалась. И тогда мне приходилось плакать, визжать, умолять и оставаться с ней, чтобы убедиться: она ничего не сделает. И она ни разу даже не пыталась. Но постоянно угрожала долгие годы.

Мияко крепче сжала руку Джина. Он опустил голову и заплакал.

– Тебе было очень страшно, Джин. Просто очень страшно. Постоянно боялся за жизнь матери. Тяжело быть ее «спасателем» каждый раз.

Он кивнул.

Дом не был для Джина безопасным местом. Это была среда, которая заставляла его брать на себя неподобающую роль эмоционального опекуна матери. Он должен был постоянно находиться в состоянии повышенной готовности. Быть доступным всякий раз, когда она в нем нуждалась. Если вы когда-нибудь были свидетелем того, как кто-то, кого вы любите, живет с огромной болью, вы знаете, как ужасно наблюдать это. Джин очень любил свою маму и хотел, чтобы с ней все было в порядке. Но это была та роль, в которой он никогда не должен был оказаться. Ребенок постоянно жил в страхе. Никто не знал, что это происходит, а он был слишком напуган и смущен, чтобы поделиться этим с кем-либо еще.

Какое-то время мы сидели молча. Затем признали и свидетельствовали болезненные чувства, которые вскрылись в этой комнате, и наметили то, что понадобится Джину, когда они покинут сессию. Джин только что назвал свою рану безопасности. Он начинал понимать, что не чувствовал себя безопасно в собственном доме. Он не мог доверить своему отцу вмешаться и взять на себя какую-то долю ответственности. Он не доверял своей матери в том, что она может получить необходимую помощь и поддержку где-то еще. Неоднократные угрозы породили в Джине глубокий страх, что его мать причинит себе вред и на него ляжет личная ответственность за то, что не смог остановить ее. Пережитое Джином – разновидность жестокого обращения. Но парень никогда полностью не осознавал этого. Именно здесь и скрывалась причина того, почему он так откладывал свадьбу с Мияко.

Мияко и мама Джина были разными, но у них было кое-что общее. Джин боялся, что ему придется стать единственной эмоциональной поддержкой в жизни Мияко точно так же, как это было с мамой. Он переживал, что Мияко не получала иной помощи и поддержки, в которых нуждалась, чтобы пережить это трудное время. Такая ситуация была ему слишком хорошо знакома.

Когда обстановка в вашем доме требует, чтобы вы постоянно были начеку ради себя или ради другого, почти невозможно чувствовать себя в безопасности. Вам будет трудно испытывать легкость, покой, радость или удовольствие. Вместо этого вы находитесь либо в режиме ожидания, либо в режиме защиты. Ни то ни другое не позволяет вам отдохнуть, восстановиться, расслабиться или почувствовать себя свободным. Вы всегда находитесь в состоянии повышенной готовности, ожидая следующей угрозы. Сигналом тревоги может послужить открытая банка пива или уход вашей мамы на ночную смену, когда вы остаетесь дома наедине с жестоким отчимом. Сигналом могут послужить крики, которые вы услышали внизу. Или очень характерное поднятие бровей на лице отца. Какой триггер превращал ваш дом из безопасного в опасный?

Дом должен быть местом, где вы можете отдохнуть. Местом, где вы можете снять броню, перегруппироваться и восстановиться. Но для очень многих дом – это не место отдыха. К сожалению, для большинства детей или взрослых с ранами безопасности дом – пространство, где они чувствовали или чувствуют себя напуганными и одино- кими.

Угрозы, гнев, необоснованные обвинения, резкие комментарии и вызывающие тревогу переживания – это то, что делает домашнюю обстановку для многих детей угрожающей и некомфортной.

Возможно, кто-то из родителей постоянно отпускал замечания по поводу вашей внешности, заставлял чувствовать себя настолько некомфортно, что вы начали носить мешковатую одежду, закрывающую все тело. Возможно, ваши родители постоянно ссорились, и эти крики и шум отнюдь не способствовали вашему чувству безопасности. Или, может быть, это было постоянное состояние паники матери или отца, заставлявшее вас чувствовать, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

Такие переживания лишают возможности чувствовать, самовыражаться и проявлять эмоции. Ожидаемая реакция – просто замкнуться, вместо того чтобы открыться боли, которая внутри.

Я помню, как мы начали терапию с Элли. Она села на диван и сказала: «Пора».

– Пора для чего? – спросила я.

– Мне нужно научиться говорить людям о том, что я чувствую. Это тяжело для меня. Если не научусь, никогда не смогу удержать партнера.

Элли – двадцатипятилетняя молодая специалистка из Нью-Йорка. Ее парень только что расстался с ней. Девушка призналась, что никогда в жизни ни с кем не расставалась по собственной инициативе.

– Люди всегда бросают меня. И всегда говорят: потому что я недостаточно открыта.

Я видела, что Элли была раздосадована. Она соглашалась с отзывами своих бывших, но ей это не нравилось.

– Что в этих отзывах вызывает дискомфорт? – спросила я.

– Сигналы, что я должна стать открытой, верно? Если люди бросают меня, потому что я не открываю им себя, тогда, наверное, мне нужно начать.

– Это правда, – сказала я. – Но не нужно делать это насильно. Давайте разберемся, почему открытость настолько тяжела для вас.

Сопротивление Элли было индикатором. Это был намек на то, что где-то здесь прячется рана, и нам нужно рискнуть и приблизиться к ней вместе.

– О чем вы думаете в первую очередь, когда я произношу «быть открытой»? – спросила я.

– Делиться чем-то? – неуверенно ответила она.

– Отлично, – сказала я. – Итак, не могли бы вы рассказать мне о том, как вы делились, когда росли в своей семье?

Элли поделилась со мной, что открытость – это небезопасно. Даже несмотря на одинаковые жалобы от бывших, ей все еще было трудно преодолеть ту часть себя, которая не хотела открываться. Замкнутость и нежелание делиться защищали ее от чего-то, хотя сами по себе были небезопасными – вели к разрыву отношений. Чем бы это «что-то» ни было, оно было более важным и могущественным, чем поддержание отношений. Режим защиты работал в полную силу. Я знала, что на это должна была быть веская причина.

В конце концов Элли поделилась со мной весьма печальной историей.

– Я помню, что все это началось, когда мне было двенадцать или тринадцать лет. Когда мы все вместе садились ужинать – мама, папа и я – папа обычно спрашивал, как дела в школе или как у меня дела вообще. И вот однажды, когда я начала говорить, мне показалось, что у мамы случился какой-то психический срыв. Она накричала на меня и сказала: «Прекрати флиртовать с моим мужем!» Затем вскочила из-за стола и выбежала из комнаты. Мы с папой уставились друг на друга, не понимая, что произошло. Это казалось нереальным. Я знаю, что отец говорил с ней об этом, но мне так и не принесли извинений, ничего не объяснили. И так продолжалось несколько недель. Каждый вечер за ужином моя мама вполголоса отпускала замечания в мой адрес. Если папа интересовался моей жизнью, она отпускала ужасные комментарии по поводу того, что я флиртую. Или говорила, что не может поверить, как я могла увлечься им.