Вета Лиор – Сердце дракона (страница 9)
Я послушно опустилась на стул, сложив руки на коленях в зеркальном отражении позы Мурасы накануне. Сердце колотилось где-то в горле. Я приготовилась слушать. Слушать приговор, объяснение, свою новую судьбу.
Глава 5
Итак, – начал он, сложив пальцы перед собой на столешнице. Его взгляд был направлен прямо на меня, оценивающий и лишенный сантиментов. – Меня зовут ректор Ревус. Поздравляю, вы зачислены в Академию Стихий.
Он сделал небольшую паузу, давая этим словам проникнуть в сознание.
– Правда, обучение началось месяц назад, но раз уж так получилось… нагоните. Этот год все студенты первого курса учатся вместе общеакадемическим дисциплинам. Со второго курса происходит разделение по факультетам. А так как вы прибыли к нам через Портал Огненной Глубины, ваш факультет предопределен – Огненный.
Ревус говорил четко, по делу, будто зачитывал устав. В его голосе не было ни капли приветствия или попытки смягчить удар новизны. Это был набор фактов, которые мне надлежало принять как данность.
– Если будете хорошо учиться, стипендия будет повышенной. Ее вам будет хватать более чем. График стандартный: пять дней учебы, два дня выходных. В выходные разрешено посещать город в долине. Постарайтесь, – он чуть заметно выделил это слово, – без происшествий.
Он сделал паузу и посмотрел на меня таким взглядом, будто я сама по себе являлась ходячим происшествием, требующим особого надзора. Меня, не скрою, покоробило, и на лице, видимо, отразилась обида. Он заметил и, почти незаметно, чуть отвел взгляд.
– Не обижайтесь, – продолжил он, и в его низком голосе прозвучала легкая, усталая укоризна. – Но характер огненных, как правило, вздорный. Там всегда что-то происходит.
Он как-то кисло, одним уголком рта, улыбнулся. Словно от одной мысли о выходках студентов-пироманов у него начинала болеть голова. Видимо, от моего факультета у него и правда было много хлопот.
– Жить вы будете в общежитии. Первая башня справа от главного входа. Комендант определит вас в свободную комнату и объяснит правила. Учебники – в библиотеке на первом этаже. Обучение длится пять лет. Если проявите себя, после выпуска проблем с трудоустройством не будет.
Я согласно кивала, впитывая информацию. Большая часть этого была уже известна от Мурасы. В остальном, как я думала, разберусь по ходу. Но внутри все сжималось в тугой узел в ожидании возможности задать главный, единственно важный вопрос.
Наконец, он закончил свой краткий инструктаж.
– Вопросы?
Я собралась с духом.
– Мне все понятно, ректор Ревус. Часть этого мне уже сообщили. Но… мне сказали, что я могу передать весточку родным. Чтобы они хотя бы не переживали так сильно.
– Да, – подтвердил он без лишних слов. – Могу отправить письмо. Но один раз.
– Да, да, я знаю, – поспешно согласилась я. – Когда это можно сделать?
Он молча протянул мне через стол лист плотной, слегка шероховатой бумаги и предмет, похожий на нашу ручку по форме, но не по сути. Это была гладкая палочка из темного дерева с металлическим наконечником. Чернил в привычном понимании не было, но когда я взяла ее, кончик начал испускать ровную, насыщенно-черную линию, которая ложилась на бумагу невероятно плавно и мягко. Писать ею было удивительно приятно как потом выяснилось.
Как начать? Что написать, чтобы успокоить их, когда сама я успокоиться не могу? Это было невыносимо трудно. Ректор, к его чести, дал мне время, занявшись бумагами на столе, чтобы не смущать своим взглядом. За что ему огромное спасибо.
Чистый лист плотной, слегка шероховатой бумаги лежал передо мной, безмолвный и осуждающе пустой. Металлический наконечник странной ручки в моей дрожащей руке казался невероятно тяжелым. Как начать? Какими словами можно описать катастрофу, которая не является катастрофой? Как сказать о невозможном, не сломав сердце тому, кто будет это читать?
Я закрыла глаза на мгновение, вдохнула запах старого дерева и воска из кабинета ректора и представила ее лицо. Мамино лицо. Уставшее после смены, но всегда освещенное внутренним светом, когда она смотрела на меня. Я услышала в памяти ее голос: «Бесенок ты мой…»
И ручка сама потянулась к бумаге. Чернила, скорее – темная, самоизлучающаяся субстанция – ложилась на лист плавно и беззвучно, буква за буквой выстраиваясь в строчку, полную невыразимой тоски и любви.
«Мамочка моя, привет.»
Первая строчка вышла простой, почти будничной. Словно я просто пишу из другого города. Но в этой простоте уже таилась бездна. Не «мама», а «мамочка моя» – уменьшительно-ласкательное, которое я позволяла себе редко, только в моменты особой нежности или вины. Сейчас было и то, и другое.
«Это я, твой бесенок.»
Слово «бесенок» заставило мои глаза снова наполниться влагой. Это было наше, домашнее, ее прозвище для меня, полное снисходительной любви к моей неугомонности. Я подписывалась им, как печатью, как паролем, подтверждающим: да, это твоя дочь, та самая, несмотря на все невероятное, что будет дальше. Это был крик: «Узнай меня! Верь, что это я!»
«Это очень трудно, и я не знаю, как все объяснить.»
Признание собственного бессилия. Попытка подготовить, смягчить удар. Я писала не как уверенная в себе Лара, а как потерянный, испуганный ребенок, который сам не до конца понимает, что произошло. Фраза дрогнула на бумаге, буквы в слове «трудно» сжались, будто от холода.
«Меня тянуло в Карпаты не просто так.»
Здесь я пыталась дать логику, корень, причину. Чтобы у нее не осталось мысли, что это был просто несчастный случай на глупом приключении. Чтобы она поняла – в этом был рок, предначертание, некая высшая причина, которую я не могла игнорировать. Это была попытка оправдать свой уход, свой выбор.
«Там был портал, и меня перенесло в этот мир, из которого я не смогу вернуться назад.»
Главный приговор. Самое страшное. Я выписала слова «портал» и «перенесло» четко, почти сухо, боясь, что если вложу в них эмоцию, они покажутся бредом. Но фраза «не смогу вернуться назад» вышла с нажимом, чернила там легли гуще, бумага чуть продавилась. Это была линия, которую я подводила. Окончательная. Без вариантов. После нее в письме повисла незримая пауза – место для ее тихого крика, для стула, отодвинутого в ужасе, для руки, вцепившейся в сердце.
«Но я жива, и у меня все хорошо.»
Срочная, поспешная прививка против отчаяния. Я впихнула в эту строчку всю свою показную, натянутую бодрость. «Жива» – главное. Все остальное вторично. «Все хорошо» – самое большое и необходимое вранье в моей жизни. Оно должно было стать щитом для нее. Если у меня «все хорошо», значит, она может не рвать на себе волосы от беспомощности. Значит, у нее есть хоть какая-то опора.
«Меня зачислили в академию и дали хорошую стипендию.»
Попытка показать, что жизнь здесь имеет структуру, смысл, перспективу. Что я не бродяга в чужом мире, а студентка. Что обо мне позаботились. «Стипендия» – такое земное, понятное слово, символ стабильности. Я вписала его, как гвоздь, которым прибивала к земле эту невероятную реальность, пытаясь сделать ее осязаемой и приемлемой.
«Не переживай за меня.»
Тихое, беспомощное, детское упрашивание. Зная, что она будет переживать каждую секунду. Зная, что эта просьба тщетна. Но я должна была это написать. Должна была дать ей хоть какую-то команду, инструкцию к выживанию в этой новой реальности, где ее дочь существует за пределами досягаемости.
«Я найду способ связаться с вами. Ну или хотя бы писать вам.»
Бросок в темноту. Обещание без гарантий. Соломинка надежды не только для нее, но и для меня самой. Если я пишу, что найду способ, значит, я верю, что он есть. Значит, эта связь – не окончательный разрыв. Слово «хотя бы» выдавало всю шаткость этой надежды, но я оставила его – как честность перед самой собой.
«Люблю вас.»
«Вас» – потому что там был и папа, и сестра. Это была общая, всеохватывающая любовь, мой последний, самый сильный щит, который я могла им отправить. Коротко, без красивостей. По-солдатски. Потому что больше слов уже не было.
«Ваша Лариса.»
И подпись. Не «Лара», к которой я так стремилась, а данное ими имя – Лариса. Полное, настоящее. Возвращение к истокам. В этой подписи была вся капитуляция, вся тоска и вся правда. Это была я – их дочь, какой они меня знали и любили, прощаясь с ними из другого мира.
Я оторвала кончик пера от бумаги. Написанное дышало на столе, живое и ранимое. Каждое слово было выстрадано, каждая буква стоила мне сил. Это был не просто текст. Это была часть моей души, упакованная в строки и отправляемая домой в виде последней, невозможной весточки.
Закончив, я сжала губы, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы. Не удержавшись, я тихо шмыгнула носом. Ревус поднял на меня глаза. Он ничего не сказал, но что-то в его жестком взгляде на мгновение смягчилось, стало почти человечным.
– Вы закончили?
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.
– Тогда мне нужна ваша кровь. – Я округлила глаза.
– Немного, – продолжил он, как будто это было самым обычным делом. – Чтобы найти канал, по которому смогу перебросить письмо.
Ректор Ревус, не говоря больше ни слова, отодвинул один из ящиков своего монументального стола. Движение было точным и привычным. Ящик открылся беззвучно, скользя на салазках из полированного дерева, и из его темной глубины он извлек небольшой нож.