Вета Лиор – Сердце дракона (страница 10)
Предмет этот был не просто инструментом. Он был произведением искусства, мрачным и прекрасным. Ножны были из той же черной, отполированной до зеркального блеска древесины, что и стол, и украшены серебряной насечкой. Но когда он извлек клинок, я задержала дыхание.
Рукоять была из черного дерева, холодного и тяжелого на вид, инкрустированного серебром. Узоры не были просто геометрическими линиями – это были извивающиеся, динамичные языки пламени. Они бежали по рукояти снизу вверх, то сливаясь, то расходясь, и казалось, будто свет в кабинете заставляет серебро мерцать, создавая иллюзию живого огня, застывшего в металле. В основании рукояти, у гарды, пламя образовывало стилизованную букву «R» – вензель, вероятно, самого ректора.
Но главное – лезвие. Оно было не таким, как у обычных ножей. Узкое, как лезвие стилета, не больше сантиметра в самой широкой части, оно сужалось к острию с математической, хирургической точностью. Металл был темным, матовым, поглощающим свет, а не отражающим его, лишь по самому лезвию бежала тончайшая, острая как бритва полоска сияющего серебра. Оно не сверкало – оно
Ревус держал его с небрежной, но полной уважения уверенностью человека, знающего каждую зазубрину и каждый грамм веса своего инструмента. Его пальцы легли точно на насечки между серебряными языками пламени, не закрывая красоты узора.
Затем он поднял на меня свой непроницаемый взгляд и, не произнося больше слов, протянул ко мне другую руку. Не та, что держала нож. Левую. Он протянул ее ладонью вверх. Жест был одновременно и повелительным, и странно открытым. Его ладонь была широкой, с длинными пальцами и четкими линиями, лишенная каких-либо украшений или следов грубого труда, но излучающая скрытую силу. Она лежала между нами как безмолвный алтарь, ожидающий жертвы. Он не схватил мою руку, не попытался силой. Он
– Дайте свою руку.
Я, завороженная, протянула ему указательный палец. Он осторожно взял его своими прохладными, сухими пальцами и легчайшим, точным движением проткнул подушечку лезвием. Оно было настолько острым, что я не почувствовала ничего, кроме легкого давления, а затем – теплой струйки крови, побежавшей по пальцу.
Ректор взял небольшой хрустальный сосуд, который я раньше не замечала, и собрал в него несколько капель моей крови. Затем, держа сосуд перед собой, он начал тихо и быстро произносить слова на языке, который я никогда не слышала. Звуки были низкими, гортанными, полными внутренней силы. Наблюдать за этим было одновременно жутко и завораживающе. Это было так необычно, так далеко от всего, что я знала.
Спустя пару минут из сосуда потянулся тонкий фиолетовый дымок, завивающийся в причудливые спирали. Ревус поднес к этому дымку мое письмо. Бумага не загорелась, а словно начала растворяться, таять на глазах, впитываясь в дым, пока не исчезла без следа.
Я, завороженная, смотрела на его теперь пустую руку.
– Как… как узнать, что они его получили? – выдохнула я.
Ректор не ответил сразу. Я уже решила, что он проигнорирует мой вопрос, но он тихо сказал:
– Они его уже получили.
– Как вы узнали? Вы знаете их реакцию? Что с ними? – вопросы посыпались из меня один за другим, смесь надежды и новой тревоги.
Ректор выставил руку ладонью ко мне в спокойном, останавливающем жесте.
– Я не могу ответить вам конкретно на все вопросы. Так как я создал канал перехода, я чувствую и второй его конец. Отдаленно, конечно. Я чувствую… облегчение на той стороне. Волнение и переживания стихли. Вам удалось успокоить своих родных.
Он откинулся на спинку кресла, его лицо снова стало непроницаемым.
– Теперь можете идти обустраиваться. А то не успеете на ужин. Столовая, кстати, тоже на первом этаже.
Я молча кивнула в знак благодарности, встала и вышла. В приемной секретарь подняла на меня взгляд.
– Уже все? – спросила она деловым тоном и протянула мне несколько листов. – Вот ваше расписание и список необходимого для начала обучения.
Я взяла бумаги. Она тут же вернулась к своей работе, а я отправилась на поиски своей башни. К слову, плутать не пришлось. Я спустилась на первый этаж и пошла направо. Дойдя до конца коридора, увидела развилку: направо и налево. Вспомнив указание ректора, я выбрала правый проход.
Зайдя в башню, я оказалась в просторном круглом холле. В центре, за массивным столом, восседала женщина средних лет с усталым, но бдительным лицом и пучком седеющих волос, собранным в тугой узел. Она подняла на меня взгляд поверх очков.
– Новенькая? – спросила она сипловатым голосом.
Я кивнула.
– Ну что ж, новенькая, получай необходимое.
Госпожа Шалле, тяжело вздохнув, как будто выполняя сию обязанность в тысячный раз за долгую карьеру, встала со своего скрипящего кресла. Её массивная фигура в простом темном платье скрылась за дверью в подсобное помещение прямо за её столом. Дверца была низкой, и ей пришлось слегка пригнуться.
Через мгновение оттуда послышался лязг, шуршание и невнятное ворчание, а затем она начала появляться в проеме, вытаскивая за собой целую гору вещей. Это не было организованной выдачей. Это походило на извержение вулкана, извергающего не лаву, а предметы первой академической необходимости.
Я стояла, как вкопанная, и смотрела на растущую на столе передо мной кучу с нарастающим, легким ужасом. Мысли путались: «Куда это всё? Как я это донесу до комнаты? У них тут, что, носильщиков нет?» Вещи формировали хаотичный, но впечатляющий по объему ассортимент.
Сперва на стол легло нечто знакомое – еще один кожаный комплект, точь-в-точь как тот, что был на мне. Его положили с глухим стуком, и я мысленно назвала его «сменным боевым костюмом». Рядом, контрастируя мягкостью, оказался хлопковый комплект для сна: широкие, удобные брюки серого цвета и свободная рубашка-оверсайз из небеленого полотна, пахнущая свежестью и сушкой на ветру.
Затем пошли банки и склянки. Их было с полдюжины, разных размеров и форм, из непрозрачного матового стекла или глазурованной керамики. На одних были вытиснены непонятные символы, на других – крошечные, аккуратные этикетки. Они звенели, соприкасаясь, обещая внутри гели для душа, мыла или что-то более загадочное.
Сверху шлепнулись две «ручки» – точнее, те же изящные деревянные палочки с металлическим наконечником, что давал Ревус. Они лежали, как драгоценные инструменты, рядом со стопкой тетрадей.
А тетради… они были особенными. Их обложки были не из картона или кожи, а из какого-то плотного, слегка упругого материала, отливающего перламутровыми переливами. Цвет менялся в зависимости от угла зрения: с изумрудно-зеленого на сине-фиолетовый, с фиолетового на медный. Будто внутри застыли и переливались масляные пятна. На каждой обложке в углу был вытиснен символ – стилизованное пламя в круге, мой новый факультетный герб.
Завершали комплектацию два больших, грубоватых, но мягких полотенца из того же качественного хлопка и комплект постельного белья. Простыня и наволочки были из плотного, приятного на ощупь льна, а стеганое одеяло в пододеяльнике – легкое, но на удивление теплое, набитое, как позже выяснится, пухом местных птиц, похожих на гусей.
Всё это вместе образовывало не просто «приличный комплект», а целый грузовик личного имущества, которое теперь предстояло как-то унести, обустроить и освоить. Я смотрела на эту кучу, чувствуя, как ответственность и некоторая доля отчаяния тяжелеют у меня на плечах буквально и метафорически. Это был мой стартовый капитал в новом мире. И его физический вес был первым практическим испытанием.
Когда она закончила, то тяжело вздохнула:
– Меня зовут госпожа Шалле. Подходи, как что-то из выданного закончится. Постель меняем раз в неделю, полотенца – тоже. Комната твоя на третьем этаже, номер 306. Живете по двое. В столовую не опаздывать – кормят по графику. Всё поняла?
Я закивала, чувствуя себя перегруженной информацией.
– Спасибо большое.
– Ну, ступай, – буркнула она. – До ужина всего час, а тебе еще книги получить.
Собрав все выданное в неловкую, громоздкую охапку, я потащилась к каменной винтовой лестнице, ведущей вверх, в башню. Вещи были разные по форме и размеру: тюк с бельём пытался выскользнуть из-под подбородка, банки в сумке позванивали, тетради угрожающе скользили по гладкой коже куртки. Идти было тяжело даже мне, привыкшей к походным рюкзакам и длинным переходам. Но тяжесть была особая – не ровная нагрузка на плечи, а эта неудобная, разбалансированная ноша, которая тянула в разные стороны и заслоняла обзор.
Я так сосредоточилась на том, чтобы не уронить всё к чертям, и одновременно задумалась о предстоящем: о чужой комнате, о соседке, о тысяче непонятных правил, об учёбе в магической академии, – что пропустила высоту одной из ступенек. Нога, ожидавшая привычного подъёма, наткнулась на каменный выступ, и я резко, нелепо, пошатнулась вперёд. Из-под руки выскользнули и с глухим шлёпком полетели вниз по лестнице две тетради в переливающихся обложках. Я инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая неминуемого и болезненного падения вместе со всей своей новой жизнью в виде этой охапки хлама.