Вета Лиор – Сердце дракона (страница 8)

– Не переживай на этот счёт, – успокоила Мураса. – Академия выплачивает хорошую стипендию. Тебе на всё хватит. И всё необходимое, включая эту форму, выдают. Это обнадёживало, хоть и звучало нереально.

Вблизи академия казалась исполинской, подавляющей. Каменные стены, сложенные из огромных, идеально подогнанных блоков, вздымались ввысь, теряя четкость на фоне неба. Я запрокинула голову, пытаясь охватить взглядом всю громаду, и почувствовала себя букашкой у подножия горы. «Сколько же людей здесь учится? – пронеслось в голове, отдаваясь лёгким эхом трепета. – Сотни? Тысячи?» Окна, казавшиеся издалека узкими прорезями, теперь выглядели высокими и широкими, за каждым из них могла кипеть своя жизнь. Сам воздух у подножия стен был прохладнее, пропитанный дыханием камня и вековой тени.

Мы подошли к главному входу – не к какой-нибудь калитке, а к монументальной, стрельчатой арке, достаточно высокой, чтобы под ней мог проехать небольшой экипаж. Тяжёлые дубовые створки дверей были окованы чёрным, отполированным до блеска металлом, на котором не было ни пятнышка ржавчины. Мураса без колебаний толкнула одну из них, и я шагнула вслед за ней внутрь, готовясь к полумраку, запаху плесени и пыли – всему, что ассоциировалось у меня с замками.

Меня ждал новый, оглушительный сюрприз.

Если снаружи это был суровый, аскетичный средневековый бастион, то внутри царила полная, продуманная до мелочей современность. Мы оказались в просторном, светлом атриуме, который уходил вверх на все шесть этажей. Стены здесь были не из грубого камня, а покрыты гладкой, светлой штукатуркой теплого песочного оттенка. Свет лился не только из высоких окон в стенах, но и с потолка – огромная, сложная конструкция из матового стекла и каких-то светящихся панелей рассеивала мягкий, ровный, очень естественный свет, как в пасмурный, но ясный день. Никаких факелов, никаких коптящих светильников.

Пол под ногами был выложен крупной плиткой цвета тёплого гранита, настолько гладкой и чистой, что в ней отражались блики света. Повсюду – указатели. Не выцарапанные на камне, а аккуратные таблички на металлических подставках или световые панели на стенах, с чёткими надписями на незнакомом, но визуально гармоничном языке, дополненными интуитивно понятными пиктограммами: лестница, библиотека, факультеты, медпункт. Это была навигация, ничуть не уступающая лучшим земным аэропортам или университетским кампусам – логичная, эстетичная и эффективная.

В самом центре атриума, прямо под световым потолком, взмывала вверх широкая парадная лестница. Она не была прижата к стене, а стояла свободно, как самостоятельная архитектурная скульптура, разделяясь на два марша на площадке между этажами. Её ограждения были сделаны из тёмного полированного дерева и легкого, ажурного металла. Никакой необходимости блуждать по тёмным, запутанным коридорам – главные пути были открыты и очевидны.

Мы двинулись к лестнице. Воздух внутри был прохладным, свежим, с едва уловимым запахом озона, чистоты и, возможно, чего-то цветочного – возможно, работала незаметная система климат-контроля и ароматизации. По периметру атриума на разных уровнях виднелись открытые галереи, люди – студенты, преподаватели – двигались по ним размеренно, без суеты. Их одежда, хоть и непривычная моему глазу, была опрятной и функциональной, в основном в тёмных или глубоких цветах. Звуки голосов и шагов, приглушённые высотой и акустикой пространства, создавали ровный, деловой гул.

Поднявшись по широким ступеням на пятый этаж, мы свернули направо в более камерный, но всё такой же светлый и чистый коридор. Здесь было тише. Стены украшали не таблички, а какие-то гравюры в строгих рамках и гербы с символикой, которую я пока не могла расшифровать.

И вскоре я увидела её. Дверь. Она была не такой, как все остальные гладкие, светлые двери в коридоре. Это была массивная, резная дверь из того же тёмного, почти чёрного дерева, что и в лечебнице. Она занимала почти всю ширину простенка и была украшена сложным, геометрическим орнаментом, в который были вплетены стилизованные изображения пламени, горных пиков и раскрытой книги. Ручка – не скоба, а тяжелый шар из полированного чёрного камня. Она не просто выделялась – она доминировала, беззвучно заявляя о важности и недоступности того, что находилось за ней.

«Понятно, – с горьковатой, усталой иронией подумала я про себя, чувствуя, как сердце учащённо бьётся о рёбра. – Это же ректор. Что на Земле, что здесь – начальству самое лучшее. Самый большой кабинет, самая внушительная дверь. Принципы, видимо, универсальны». Эта мысль, такая простая и земная, на мгновение стала точкой опоры в этом водовороте нового и необъяснимого. Даже здесь, в мире магии и порталов, существовала бюрократия, иерархия и большие начальственные двери. В этом была какая-то извращённая надежда: если какие-то правила остаются неизменными, значит, и в остальном ещё можно как-то разобраться.

Мураса открыла дверь, поздоровалась. Оказалось, это лишь приёмная. За аккуратным столом сидела женщина-секретарь лет тридцати, разбирающая стопки бумаг. Увидев нас, она прервала работу, поздоровалась с целительницей, а затем перевела взгляд на меня.

– Ректор вас ждёт, – вежливо, но без лишних эмоций сказала она.

Я кивнула, сделала глубокий вдох и подошла к следующей, ещё более внушительной двери. Постучала и, не дожидаясь ответа (как показалось правильным в такой ситуации), вошла.

Кабинет, в который я вошла, не просто поражал размерами – он подавлял своим солидным, почти гнетущим величием. Было просторно, но воздух в нем казался густым, насыщенным тишиной, которую нарушал только шелест углей в огромном камине, расположенном справа от входа. Ощущение было не от роскоши, а от непоколебимой, накопленной веками власти.

Доминировали два материала: темное дерево и коричневый камень. Стены были облицованы плитами песчаника теплого, медово-коричневого оттенка, на которых играли отсветы пламени. Пол – из темного, почти черного дуба, покрытый потертыми в проходах коврами с геометрическим орнаментом.

Главным акцентом служили книжные шкафы. Они вздымались от пола до самого высокого потолка, уходящего в полумрак, и были доверху забиты фолиантами в кожаных переплетах, свитками в медных футлярах и странными предметами, похожими на артефакты – кристаллами в оправах, замшелыми шкатулками, диковинными часами. Запах стоял соответствующий – пыльный, сладковатый запах старой бумаги, смешанный с воском для полировки и едва уловимым дымком.

Окна, высокие и узкие, как бойницы, были затянуты тяжелыми портьерами из бархата цвета старого вина, пропускающими лишь тонкие золотые лучи света, которые резали полумрак, выхватывая из него клубы пыли.

В центре этого царства знания и силы стоял его трон – огромный рабочий стол из черного дерева, похожий на крепостной бастион. Его поверхность была идеально чиста, если не считать нескольких аккуратных стопок бумаг, чернильного прибора из темного металла и одного-единственного, странного предмета – прозрачного шара на низкой подставке, в глубине которого медленно перетекали, как туман, серебристые завихрения.

А за этим столом сидел мужчина.

Я непроизвольно замерла на пороге, внутренне подготовившись к встрече с седовласым патриархом, мудрым и древним, как сами горы, чей взгляд будет исходить из-под густых бровей и видеть тебя насквозь, помня еще твоих прадедов.

Реальность оказалась иной, отчего сбивало дыхание еще сильнее.

Передо мной был молодой человек. Ему вряд ли было больше тридцати. Он сидел в высоком кресле, но не откинувшись, а собранно, позвоночник прямой, плечи расправлены под темным, строгим камзолом, более похожим на военный мундир, чем на академическую рясу. Он был высок – это читалось даже в сидячем положении, с резкими, четкими чертами лица: высокие скулы, прямой нос с легкой горбинкой, твердый, точно высеченный подбородок. Его волосы, черные как смоль, были коротко и практично острижены, открывая высокий, мыслительный лоб.

Но главное – его взгляд. Темные, почти черные глаза, лишенные видимой эмоции, смотрели на меня с безмятежной, леденившей душу интенсивностью. Он не улыбался, не хмурился. Он изучал. Впитывал каждую деталь – от неуверенности в моей позе до, вероятно, отблеска огня в моих глазах. Он сидел совершенно неподвижно, и эта неподвижность была пугающе неестественной, словно он был не человеком, а прекрасной, ожившей статуей, наделенной сознанием. Он молча наблюдал, как я осматриваюсь, давая мне время прийти в себя, оценить обстановку, понять, в чьем присутствии нахожусь. Это была не любезность, а стратегическая пауза, позволяющая ему оценить мою реакцию.

Поняв, что мой беглый, потрясенный осмотр окончен и взгляд наконец остановился на нем, он сделал одно-единственное движение. Не встал. Не наклонился. Лишь слегка, почти неприметно, поднял кисть правой руки с длинными, тонкими пальцами и указательным жестом, точным и экономным, как удар шпаги, обозначил высокий стул из темного дерева с прямой спинкой, стоящий напротив его стола.

– Присаживайтесь, – прозвучал его голос.

Голос был низким, ровным, бархатистым, но лишенным какого-либо тепла или личной заинтересованности. В нем не было и неприязни – лишь абсолютная, отполированная нейтральность. Это был голос, привыкший к тому, что его не просто слышат, но внимают каждой интонации. Голос, который не спрашивал, а констатировал, превращая вежливое предложение в неоспоримую директиву. В этом коротком слове заключалась вся суть его власти – тихой, уверенной и не допускающей возражений.