Вета Лиор – Сердце дракона (страница 7)
Неловко, почти стыдливо, я подняла взгляд на Мурасу, ища в её лице подтверждения своим опасениям или хотя бы понимания. Но целительница, увидев моё растерянное, слегка испуганное выражение и то, как я стою – скованно, будто боясь пошевелиться, – не смогла сдержаться.
Она рассмеялась. Но это был не насмешливый, а тёплый, живой, от всей души смех, который зародился у неё в животе и вырвался наружу звонким, чистым звуком. Она даже прикрыла на секунду рот ладонью, а её дымчатые глаза, обычно такие серьёзные, сощурились от искреннего веселья.
– Ох, Лара, – выдохнула она сквозь смех, – твоё лицо! Ты бы видела себя сейчас! Будто тебя в бронежилет для парада нарядили, а не в рабочую форму!
Её смех, такой естественный и лишённый злого умысла, стал своеобразным якорем. Он не осуждал мою неловкость, а как бы говорил: «Я понимаю, как это выглядит со стороны. И это действительно забавно». В этом смехе была доля облегчения – будто она рада, что я могу вызвать такую простую человеческую реакцию после всего пережитого. И этот смех, против всех ожиданий, начал понемногу таять лёд моей скованности. Пусть я и выглядела в этой обтягивающей коже как героиня дешёвого фэнтези, но, по крайней мере, это вызвало не шок, а смех. А смех, даже над собой, уже был шагом к принятию.
– Это не просто одежда. Это форма твоего факультета. Костюм выполнен из кожи бариков. Эти животные… устойчивы к огню. Для твоего факультета – идеально. И не смущайся, через полчаса кожа «сядет» по фигуре окончательно, станет как вторая кожа и не будет сковывать движений. В бою это удобно.
Перестав смеяться, она добавила:
– Привыкнешь.
Я лишь скептически кивнула, чувствуя себя неловко и «выставленной напоказ». К костюму прилагался широкий пояс с несколькими прочными петлями и креплениями – видимо, для оружия или снаряжения, и маленькая, но вместительная кожаная сумка-кошелёк на пояс. Обувь – высокие, крепкие ботинки-берцы из той же кожи. В целом, выглядело грозно и функционально, но мысль о том, что это теперь моя повседневная форма, повергала в лёгкий ступор.
Мы вышли из палаты, и плотная дверь из темного дуба мягко захлопнулась за нами, отрезав меня от моего временного пристанища. Я оказалась в длинном, прямом коридоре. Его архитектура была той же, что и в моей комнате: стены из добротного сруба, высокий потолок с массивными балками, но здесь, в общем пространстве, это выглядело ещё внушительнее. Воздух пахнет тем же коктейлем из сушеных трав, воска и дерева, но сюда примешивались и другие, неуловимые оттенки – возможно, ароматы пищи, чистых тканей и просто человеческого присутствия.
Коридор был освещён не люстрами, а какими-то светящимися сферами, закреплёнными в нишах между балками. Они испускали мягкий, рассеянный, тепловатый свет, похожий на свет живого пламени, но без мерцания и копоти. По обе стороны от нас, на равном расстоянии друг от друга, располагались такие же массивные двери, как и та, из которой мы вышли. Все они были закрыты. Я насчитала их пять с каждой стороны. «Палат, видимо, с десяток, – пронеслось в голове. – Как в небольшой больнице или… в монастырском общежитии». Тишина в коридоре была почти абсолютной, лишь приглушённый гул какого-то далёкого механизма едва улавливался где-то в глубине здания.
Мы прошли примерно до середины коридора, и он неожиданно расширился, превратившись в просторный, светлый холл. Это было уже не просто проходное пространство, а нечто вроде центрального зала этажа. Высокие окна, такие же со старинными переплетами, пропускали сюда больше дневного света. В центре холла стояла деревянная стойка, похожая на ресепшн в небольшой гостинице. Она была не современной пластиковой, а сделанной из того же тёмного дерева, что и всё вокруг, и выглядела солидно и уместно. За ней на стуле сидела девушка в простом светлом платье, склонившись над какой-то книгой с толстым переплетом. Она подняла голову, увидев нас, и молча, с лёгкой профессиональной улыбкой, кивнула Мурасе.
Но мой взгляд тут же притянула другая дверь. Она находилась прямо за стойкой, в торцевой стене холла. Она была заметно больше, шире и выше всех остальных дверей в коридоре. Её массивные створки были украшены не просто железными скобами, а сложной, но не вычурной резьбой по дереву – переплетающимися геометрическими узорами, напоминавшими то ли сплетённые корни, то ли стилизованные растения. Это была дверь, которая с первого взгляда заявляла: «За мной – что-то важное».
Я непроизвольно замедлила шаг, разглядывая её. Мураса, заметив мою задержку, тоже остановилась. Она не торопила меня, дав осмотреться. Потом, следуя за моим взглядом, она кивнула в сторону величественной двери, и в её голосе прозвучала та же спокойная, владеющая ситуацией уверенность.
– Там, – сказала она просто, – мой кабинет, лаборатория и жилые покои.
В её словах не было ни хвастовства, ни извинений за скромность. Это была просто констатация факта, произнесённая с тем же достоинством, с каким она носила свой многофункциональный фартук. Эта дверь была границей её личного пространства, её царства – места, где она не только лечила, но и творила, изучала, жила. И сам вид этой двери, её выделяющееся положение в холле, говорили о статусе Мурасы в этом месте куда красноречивее любых титулов.
Я молча кивнула в ответ, впечатлённая. Это маленькое путешествие по коридору уже начинало вырисовывать контуры нового мира: не хаотичного и дикого, а структурированного, организованного, с чёткой иерархией и своими центрами силы. И целительница Мураса, судя по всему, была одним из таких центров.
Я кивнула, и мы двинулись к выходу из здания.
Мы вышли из здания лечебницы, и за тяжелой дубовой дверью мир резко переменился. Оказалось, деревянное, почти идиллически-старинное обличье было уделом только этого одного строения – островка спокойствия и целительства.
Стоило отойти от него метров на триста по широкой, выложенной плоским камнем дорожке, как передо мной открылось зрелище, от которого буквально перехватило дыхание и заставило остановиться на месте.
Впереди, на обширной искусственной возвышенности, словно вырастая из самой земли, стоял Замок. Не «здание», не «корпус» – именно Замок, в самом что ни на есть эпическом понимании этого слова. Он был огромен и величествен, выстроенный из светлого, почти молочного камня, который сиял под утренним солнцем. Форма его была четкой и монументальной – массивный квадрат основного здания, символ незыблемости и порядка.
Но истинное величие и силу ему придавали башни. Четыре мощные, цилиндрические башни вздымались по углам квадрата, устремляясь в ясное небо своими остроконечными, чешуйчатыми шпилями, крытыми темно-серым сланцем. Они не были просто декорацией; они выглядели как древние стражи, как несущие колонны всего этого грандиозного замысла. На их боках я различила узкие, высокие бойницы-окна и небольшие балкончики – наблюдательные пункты.
Основное здание, к которому примыкали башни, было тоже исполинских размеров. Я медленно пересчитала этажи, ведя взглядом по ровным рядам более широких, арочных окон: один, два, три… шесть. Шесть полных этажей, не считая, вероятно, чердачных помещений под самой кровлей. Это была не просто школа – это был целый город в миниатюре, заключенный в каменную твердыню.
Нас от этого гиганта отделял обширный, ухоженный парк. Он был настоящим буфером между скромной лечебницей и могуществом Академии. Парк поражал не дикой, а именно что ухоженной, почти садовой красотой: ровные газоны изумрудной зелени, яркие островки цветущих клумб с незнакомыми, но поразительно яркими цветами, аккуратно подстриженные кусты, сложенные в геометрические фигуры. Через парк веером расходились несколько прямых аллей, вымощенных светлым гравием и обсаженных стройными деревьями с серебристой листвой.
Мураса, видя мое ошеломленное замирание, лишь слегка тронула мой локоть, мягко направляя вперед.
– Наша Академия, – произнесла она, и в этих двух словах звучала и гордость, и привычка. – Пойдем, здесь недалеко.
Мы свернули на ближайшую аллею. Гравий приглушенно поскрипывал под подошвами моих новых ботинок. Воздух в парке был другим – не лечебным, а свежим, напоенным запахом хвои, цветущей липы (или ее местного аналога) и влажной земли после полива. Тишина здесь была иной, не больничной: её нарушало далёкое журчание фонтана, пение невидимых птиц в кронах и едва уловимый гул жизни, доносящийся из огромного каменного исполина впереди. Каждый шаг по этой идеальной аллее приближал меня к нему, и с каждым шагом он становился всё более грандиозным, всё более реальным и всё более пугающим в своём масштабе и неотвратимости. Это уже была не потенциальная сказка, а суровая, высеченная в камне реальность, в которой мне предстояло жить.
По пути Мураса неторопливо рассказывала:
– Башни – это общежития факультетов. Четыре факультета – четыре башни. С первого по четвертый этажи в основном здании – учебные. Пятый – администрация и шестой общежитие для преподавателей. За академией, на склоне, – тренировочный полигон, разделённый на секторы для разных дисциплин. А ниже, в долине, – город. В выходные студентам разрешено туда спускаться.
– Можно, конечно, – пробормотала я, – но какой смысл? У меня тут ни документов, ни денег.