Веста Вай – Безмолвие красок (страница 1)

Веста Вай

Безмолвие красок

Предисловие

Травмпункт. Склеп для живых. Место, куда свозят осколки случайностей и последствия минутной глупости. Здесь каждый второй – ходячая повесть о нелепости бытия, а я – всего лишь новая глава, случайно попавшая в самый эпицентр рассказа.

Воздух висит тяжелым, липким пологом. Это не просто запах. Это алхимия страдания – медный, приторный дух крови, вступающий в схватку с едкой, ядовитой стерильностью антисептика. Эта гремучая смесь забивает ноздри, оседает на языке горьковатой пылью, пробирается в легкие назойливым напоминанием: ты здесь, и ты – часть этого.

Хаос здесь имеет свой ритм. Не симфония, а какофония – резкие, отрывистые команды врачей, приглушенные стоны за тонкими перегородками, металлический лязг инструментов на стальном подносе. Из-за угла доносится пьяная, бессвязная ругань – чей-то вечер явно сложился куда плачевнее нашего. Белые халаты мелькают, как призраки в этом аду сиюминутных последствий, их лица застыли в масках профессионального безразличия – единственной брони против этого ежедневного цунами чужой боли.

И посреди всего этого – я. И единственная мысль, пульсирующая в такт ноющей руке: бежать. Пока усталая медсестра пытается утихомирить того, от кого разит перегаром и немыслимой жизнью. Испариться. Раствориться в этом смрадном воздухе.

Но мое же тело – предатель – становится самой надежной цепью. Рука, та самая, что теперь лишь тупая, тяжелая и чужая ноша, висит плетью. Любая попытка пошевелить ею отзывается не просто болью. Это глухой, внутренний вопль плоти, крик поврежденных связок и потревоженных костей. Она – молчаливый и жестокий надзиратель, приковывающий меня к этому пластиковому стулу позором собственной немощи.

Рядом – Коля. Вечный спутник по зоне турбулентности, что вот уже который год следует за мной по пятам. Недалекий? Возможно. Но в его случае – счастливо недалекий. Его вселенная ограничивается парой царапин на руке и легким испугом. С ним – как будто идешь по минному полю. Можно ступить двадцать раз точно в след, и все будет хорошо, а на двадцать первый – тебя отбросит на обочину жизни с разбитой машиной и рукой, превратившейся в бесполезный придаток.

Эта дорога началась не сегодня. Она тянется из самого колледжа, петляет через годы, и на каждой развилке нас неизменно ждала какая-нибудь дурацкая история. Такие, о которых он потом хохочет, а я предпочел бы навсегда стереть из памяти.

Слава богу, хоть живы. Фраза такая же дешевая, как пластик этого стула. Жив-то я жив. Но мой друг, щелкающий по телефону, даже не догадывается, в какое черное днище воспоминаний швырнула меня эта, казалось бы, невинная авария. Его мир сузился до царапины. Мой – разверзся в бездну.

Всего лишь резкий скрежет тормозов. Осколки стекла, похожие на алмазную пыль в свете фонарей. Крик… нет, не крик. Вопль. И тогда, в тот самый миг, в мозгу, выхваченном адреналином до кристальной чистоты, вспыхнуло не это всё.

Не боль. Не страх.

Её лицо. Соня. Тот самый вечер. Другой скрежет тормозов. Не здесь и не сейчас. Давно. Так давно, что я почти убедил себя, что забыл. Почти.

Холодный ужас, что обрушился тогда. Бессилие. Тот же запах крови, но не чужой, а её. И тишина после. Глухая, всепоглощающая, звонкая тишина, в которой навсегда утонул её смех.

Я не забыл. Я помню. Каждый звук. Каждый миг того вечера. И эта авария… она просто сорвала старую, плохо затянувшуюся корку. И теперь всё это снова здесь, со мной, в этом проклятом месте, под аккомпанемент чужих стонов. Живое. Кровоточащее.

1 глава

Свет просачивался в комнату через полузакрытую штору, словно незримый гость, стремящийся остаться незамеченным. Эти световые дорожки нежно ложились на пол, на стены, на книжные корешки, но главное – они окутывали его, сидящего в глубоком кресле, словно заключая в невесомый, согревающий кокон.

Само кресло, старое и уютное, с потертой бархатной обивкой цвета спелого вина, казалось, раскрывало ему свои объятия. Оно помнило форму его тела, принимало её с привычной благодарностью, становясь не просто мебелью, а верным другом, молчаливым хранителем его минут уединения.

На его коленях лежала раскрытая книга. Тёплый свет ловил мельчайшие движения – лёгкое шевеление пальцев, перелистывающую страницу, едва уловимую дрожь бумаги. Буквы под его прикосновением будто оживали, отливая мягким матовым светом. Он пребывал в состоянии, граничащем с полным растворением в ином мире, плывя по извилистым руслам собственных размышлений.

И именно эта глубокая погруженность делала возвращение таким резким. Он отложил книгу, и движение это было странно медленным, будто он заново учился владеть своим телом. Потянулся, и сухая боль тугим шнуром натянулась в плече, суровая реальность, вписанная в его плоть.

Мысленно он возвращался не просто в гостиную. Он возвращался из бумажного мира в свой, который всего неделю как начал зализывать раны. Всего неделя, как он выписался из того пыльного ада, пропахшего антисептиком, страхом и чужим потом. Тот мир казался теперь сном, но сном, оставившим на руке гипсовую бледность и ноющий шрам под ней.

Пальцы сами собой разжались, и он посмотрел на томик, все еще лежавший на коленях. Тот самый, что Марк вручил ему с легкой, почти небрежной улыбкой: «Почитай, пока выздоравливаешь. Отвлечешься».

Отвлекся. Так сильно, что дошел до последних страниц, до самой сути. И теперь тишина квартиры звенела в ушах куда громче, чем любой больничный шум. Как будто этот уютный кокон мог в любой момент лопнуть, снова вернув его в эпицентр хаоса. Он сглотнул, пытаясь прогнать ком воспоминаний, подступивший к горлу. Книга отвлекла. Но она же и вернула всё назад.

И в этот миг идеальной, хрустальной тишины дверь тихо скрипнула.

– Лев?

Голос прозвучал негромко, но в этой звенящей пустоте он показался пушечным выстрелом. Фраза повисла в воздухе, такая же простая и такая же сложная, как и всё, что осталось за пределами этой комнаты.

Лев вздрогнул и посмотрел на порог, где стоял Марк. – Извини, – пробормотал он, немного растерянно. – Погрузился в мысли.

Марк вошел, оценивающим взглядом окинул друга и квартиру, словно проверяя, все ли на месте. – Как тебе книга? – он кивнул на том в руке у Льва. – Вижу, уже на финишной прямой. Ее всего неделю как выпустили, а о ней уже все говорят. Очередной шедевр, я тебе говорю. Автор явно знает, о чем пишет. В прямом смысле.

Лев вздохнул, проводя пальцами по корешку. – Если так подумать, то ты прав, – тихо начал он. – Эта книга… Она не просто рассказывает. Она заставляет прожить. Все эти детские травмы главного героя, его отчаяние, эта жуткая, до дрожи, нелюбовь к себе… Это впивается в сознание. Как будто сам через это прошел. Даже страшно становится от того, насколько искусно автор это прописал. Словно срисовывал с натуры.

Марк довольно хмыкнул, в его глазах мелькнула та самая ехидная искорка, к которой Лев давно привык с момента их знакомства.

– Ну вот, – протянул Марк. – А ты всегда твердил, что не любитель книг. Признайся, мой вкус безупречен? Автор смог-таки зацепить?

– Да уж, – Лев не удержался от улыбки. – Черт вас побери, смог. Цепко так, за живое.

В этот момент с кухни донесся звон разбитой посуды, за которым последовало сдержанное ругательство. Лев лишь вздохнул. Сомнений не было. Через мгновение в дверном проеме возник Коля с виноватым видом и двумя чашками чая в руках, из которых на блюдца предательски переливалась заварка. – Ничего страшного! – поспешно заявил он. – Просто маленькая… неловкость. Чай?

Он подсел рядом на диван. Марк, не удостоив его взглядом, просто закатил глаза так выразительно, будто это было олимпийское упражнение. – Скажи честно, – безразлично произнес Марк, глядя в потолок. – Ты по жизни такой криворучка? Или сегодня просто вдохновенный день?

Коля обиженно надулся. – Я чай принес! Гостю! Это признак высшей вежливости, между прочим.

Лев покачал головой, глядя то на ехидного циника Марка, то на вечного неудачника Колю, и снова на книгу в своей руке – такую правдивую и болезненную. Уголки его губ дрогнули в улыбке, в которой смешались легкая грусть и теплая ирония.

– Ну что ж, – сказал Лев, бережно кладя книгу на стол. – Давайте продолжать. Только, ради всего святого, Коль, держись подальше от моих любимых чашек. А то твоя высшая вежливость мне еще дороже обойдется, чем та авария.

– Чёрт, я же уже тысячу раз извинялся! – Коля развёл руками, его голос звенел от искреннего, хоть и запоздалого, отчаяния. – Ну как я мог предвидеть, что этот лихач решит меня подрезать? Ирония-то какая: виноват он, а пострадал только Лев.

Но Лев уже не слушал. Он ушёл в себя, в тот глухой, безвоздушный кокон, где не было места чужим оправданиям. Он-то знал, почему пострадал только он. Это не случайность. Это – наказание. Закономерность, высеченная в камне самой судьбой. Виновник остаётся невредим, а страдает невинный пассажир. Слишком знакомая история. Прямо как тогда… с ней.

Его взгляд утонул в пятне на столе, но видел он не его, а другое – разбитое стекло, лужу на асфальте, размытую дождём, и тишину, наступившую после крика.

Он не заметил, как тяжёлая, тёплая рука легла на его плечо, на мгновение вернув его в реальность.