Вероника Яцюк – Охотничий инстинкт (страница 2)

– Хорошо, сейчас приеду, – вздохнув, отвечаю я.

– Давай, мы ждем.

Быстро приняв душ и одевшись, выхожу из дома. Родители живут в области и ехать до них около часа, что, в общем-то, не очень долго. От дождя улицу подзатопило, поэтому иду, перепрыгивая через огромные лужи, но все равно умудряюсь промочить ноги. К головной боли добавляются мокрые ноги. Ведьма сглазила, не иначе. Сминаю в кармане салфетку с ее угрозой. Если сама ведьма, то что не поделила с упырем? Почему сама не смогла дать ему отпор? Была напугана, будто впервые с таким столкнулась. Может, не знала, что есть другая нечисть? Тогда как поняла, что я охотник? Откуда вообще узнала про охотников? Глеб, кажется, перебил всех, кроме моих предков. Сколько ей лет в таком случае? Если она здесь, значит ли это, что ее ковен тоже здесь? Сколько тогда нечисти в Москве?

Зайдя в вагон метро, вдруг снова чувствую что-то едва заметное. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь усилить чутье, и внимательно осматриваю пассажиров. Взгляд останавливается на школьнице, прислонившейся к двери. Прямые темно-русые волосы на кончиках окрашены в красный, рюкзак она прижимает к груди. В ее ореховых глазах вижу знакомую пустоту. Мои глаза такие же пустые, как и ее. Вряд ли упырица или русалка. Тоже ведьма, наверное.

Краем глаза вижу Иванну. Она стоит рядом со мной, держится за поручень и смотрит на девушку. Молча. Только сейчас я замечаю удивительное сходство между ними. Не успеваю повиноваться порыву подойти к незнакомке, когда открываются двери вагона. Она выскальзывает в потоке людей и теряется. Чутье исчезает. Иванна быстро моргает, словно борется с подступившими слезами. Я хотел найти ее семью, но Гончаровых в Москве было предостаточно, а любое упоминание Иванны в интернете просто испарилось, будто она и не существовала никогда. Равно как и Даши.

К моменту выхода из метро дождь уже прекратился. Перешагивая лужи, спешу на электричку. Тут мне впервые за день везет: поезд новый.

За окном пролетают сначала высокие серые дома и смазанные пятна зелени деревьев. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Музыка гремит в наушниках, а затем резко сменяется на какое-то хоровое пение. Нахмурившись, собираюсь переключить, но почему-то оставляю. Эта мелодия звучанием отдаленно напоминает колыбельную из моих снов. Леса сменяются полями, затем снова бегут леса и наконец строения моего родного поселка.

– Ой, Митенька, ну, спасибо! – лепетала мама, разглядывая новый шкаф-купе. Она смотрит на меня и широко улыбается, обнажая щербинку между зубов. Это и веснушки – наши семейные черты. – Ты ж, наверное, не позавтракал опять. Пойдем супчик тебе погрею.

Возразить не успеваю, да и не хочу. Желудок действительно начинает болеть. Мама хлопочет на кухне, накрывая на стол, отец расспрашивает меня о работе, о делах. Впрочем, все как обычно. У нас всегда были теплые отношения, но с тех пор, как я вернулся, они поддерживают меня всеми силами, чтобы я как можно быстрее вернулся к нормальной жизни. Хоть они и не знают правду о том, что случилось с Дашей, они все равно чувствуют, что время, проведенное в Святовещенске изменило меня.

К Даше они всегда относились как к родной дочери. После гибели ее родителей в автокатастрофе, они настояли на том, чтобы она жила у нас, пока ее бабушка не будет готова ее забрать. Вернувшись спустя полгода, я рассказал им правду, но лишь частично. По моей версии, она возвращалась поздно вечером домой, наткнулась на неизвестного и умерла от его рук. Найти мы ее смогли только в конце весны, когда снег полностью сошел, а все остальное время я занимался документацией. Я не хотел врать им, что мы расстались или поругались.

Вечером снова пошел дождь. Холодно. Фонари едва ли могли освещать улицу. В правом ухе музыка заглушает все звуки, однако левым я все еще слышу как под моими ногами шуршат мокрые камешки. Сердце забилось быстрее. Спиной я чувствую на себе чужой взгляд, но, обернувшись, никого не вижу. Достаю из уха наушник и оставляю его болтаться на тонком проводе торчащем из-под футболки, напрягаю слух, чтобы услышать шорох чьих-то шагов. Еще раз оборачиваюсь. Никого. Глаз цепляется за тьму кустов. Медленно и не сводя взгляда, наклоняюсь и подбираю камень побольше, затем швыряю его в то место.

Кошка взвизгивает и выскакивает, стремительно убегая куда-то в сторону гаражей. Цокнув, выдыхаю и продолжаю свой путь до станции.

– Опять кого-то убили, – бурчит под нос Иванна, вытягивая ноги на мое сидение. Она сидит напротив меня. Точнее, мне кажется, что она сидит напротив. На деле же никого там нет. Это лишь галлюцинация. Я отрываю взгляд от экрана телефона, где только что прочитал эту новость и смотрю на Иванну. Она скрестила руки на груди. – В соседнем районе между прочим. Неужели тебе это совершенно не интересно?

Пожимаю плечами. Не знаю. Ничего не чувствую по отношению к этим новостям, которые, кстати, в последнее время мелькают все чаще.

– Катерина, – тянет Иванна. – Катерина, Катерина, – она словно пробует каждую букву на вкус. – Может быть, ты спас ее от появления в подобном посте.

Снова пожимаю плечами и отвожу взгляд.

– Думаю, стоит все же поискать ее. Уверена, она знает больше.

– Зачем? – шепчу так, чтобы никто больше не услышал. Иванна открывает рот, чтобы ответить, но так и не находит слов, поэтому молчит.

Невольно вспоминаю Дашу, затем смотрю на Иванну. Ком застревает в горле.

Ночью мне снится странный сон. Мутный, прерывающийся. Я выхватываю одинокие образы, но не могу никак их сопоставить. Вижу резной меч в своих руках. Вспышкой мелькают двухцветные глаза. Слышу звон кольчуги, тонущий через секунду в треске бревен в костре. Руки, но не мои, а будто чьи-то чужие, неумело приделанные к моему телу толстыми грубыми нитками, от чего и создается отторжение. Темные кудри, опутывающие пальцы словно щупальца. Затем крики людей и сталкивающейся стали. Потом вновь тишина такая мощная и всепоглощающая, что голову будто зажимают в тисках.

Я просыпаюсь. Вокруг – ничего. Ни криков, ни огня, ни стали, ни чужих кудрей. Только моя комната и холодный свет фонаря или луны. Тело утопает в слишком мягком одеяле и подушках. Пытаюсь подняться, но тело не слушается. Тело лежит неподвижно. Я – бабочка, приколотая иглой и прижатая стеклом, на стене в комнате биолога. Черная, черная тень, поглощающая весь свет вокруг себя, плавно скользит от двери к моей кровати и опускается на край. Сердце колотится в груди. Тень слышит его. Тянет свою дымную руку к моему солнечному сплетению, медленно погружает ее, с хрустом ломает кости. Не могу ни пошевелиться, ни закричать. Рука тени с хлюпаньем копошится в моей груди. Она резким движением взмывает вверх, вырывая руку, и растворяется.

Я просыпаюсь. Иногда мне не снится ничего. Иногда я вижу кошмары. Чаще всего меня мучает бессонница.

Я просыпаюсь. Тело ломит. Футболка мокрая от пота. Растираю лицо руками, смахивая остатки сна, затем вытягиваю их и разглядываю забившуюся под ногти грязь. Откуда она там? Хотя когда я в последний раз проверял это? Отрываю себя от кровати и бреду в душ – рутина.

Вода падает на мои плечи, обнимает меня теплым одеялом. Закрываю глаза и возвращаюсь к образам из сна. Пальцы, утопающие в кудрях. Катерина – тянет Иванна, проговаривая каждый слог. Двухцветные глаза: карие и зеленые. Катерина – каждый слог имени перекатывается по языку. Кошка, что следила за мной в кустах. Катерина – имя составляет образ перед глазами. Прислоняюсь лбом к прохладной плитке, голова раскалывается.

Бессонница. Она вытягивает меня в прохладу ночи и заставляет в каком-то полубреду шататься по улице в поисках то ли образов из сна, то ли Катерины, то ли ее кошачьих глаз в черноте кустарников. Чем дальше отхожу от дома, тем сильнее начинает биться сердце. Она здесь.

– Выходи, – останавливаюсь и кричу куда-то, будто в пустоту.

Шорох. Резкая быстрая тень взмывает вверх по дереву, ступая на толстую ветвь возвращается к человеческому облику. Босые женские ноги ловко свешиваются вниз, разные глаза сверкают в темноте, разглядывая меня. Молчаливо. Она слегка покачивает ногой, ожидает.

– Зачем звал? – ее голос слышится в шорохе листвы. Глаза глядят на меня с прищуром.

– А ты зачем за мной следишь?

Она фыркает.

– Так ведь ты сам меня позвал. Зачем звал?

Хмурюсь. Звал? Как я мог ее позвать?

– Я тебя не звал.

– Еще как звал. Имя мое повторял. Вот сейчас искать пошел. И все зовешь, зовешь.

– Я мысленно! – возмущаюсь, пытаясь разглядеть ее лицо, но тьма словно специально сгущается рядом с ней, размывая черты. Все, что мне остается – свисающие ноги. Замечаю россыпь родинок на икре, напоминающую солнечную систему – множество мелких вокруг одной крупной. Моргаю и вновь поднимаю голову к ней. – Ты следила до этого.

Она отводит взгляд, хмыкает.

– Может быть. Что с того?

– Зачем?

Катерина наклоняется вперед, прищуривает глаза.

– Потому что захотелось.

Я молчу. В общем-то, наверное, на это ответить ничего и нельзя. Она молчит. Все сказала, а больше спросить и нечего. Мы молчим, Катерина внимательно смотрит на меня, щурит глаза. Изучает. Кажется, будто своими глазами она может также, как и руками, трогать меня, тыкать, словно пальцами, в мои шрамы, родинки и бледные веснушки, трепать волосы, дергать за них, лазить по карманам, выгребая из них мелочь и пересчитывая ее.