Вероника Яцюк – Когда ночь становится темнее (страница 22)

– Нет, – мой голос был тверд, поэтому на каждое слово парень реагировал, как на брошенный в него камень. На это он отвел взгляд в сторону и шумно втянул носом воздух.

– Значит, я пойду без тебя.

Дима развернулся и, хлопнув дверью, вышел из квартиры. От громкого хлопка я вздрогнула и крепко зажмурилась. Зная его, я была уверена, что он не отступится и не задумается ни на секунду. Перед глазами вспыхнула картинка, где множество упырей разрывают моего друга на несколько мелких кусочков, проливая его кровь на белый снег. Это было глупо, ужасно глупо, неразумно и абсолютно безрассудно, но я начала в спешке собираться, чтобы успеть его догнать. Я не надеялась образумить его, но все равно перебирала нужные фразы в голове.

Вылетев из квартиры, я захлопнула дверь и побежала вниз по лестнице, не замечая никого и ничего, продолжая обдумывать слова для Димы. Совершенно неудивительно, что я умудрилась столкнуться с кем-то плечом. Не оглядываясь, я бросила извинения и собиралась побежать дальше, но меня схватили за рукав пуховика. Я обернулась, открыв рот, чтобы рявкнуть на остановившего меня, но увидела перед собой Глеба, поэтому захлопнула рот и нахмурилась.

– Куда-то торопишься? – растягивая слова, поинтересовался он.

– Не твое дело, отпусти, – я попыталась вырвать руку, но он держал крепко.

– Мое, учитывая, что Линдси снова оставила меня нянчиться с вами. Ну так что?

– В магазин.

– А чего бежишь сломя голову?

– Отпусти, – я снова дернула рукой.

– Не могу, – он склонил голову вбок и улыбнулся.

– А ты смоги.

Парень рассмеялся.

– Где находится клан? – спросила я. Глеб закатил глаза и отпустил мою руку.

– Я так понимаю, этот придурок уже там? – он развернулся и стал спускаться по лестнице, спрятав руки в карманы черной дубленки. – Ты идешь или нет?

Я тут же сорвалась с места и поспешила, чтобы догнать его. Снег валил и хрустел под ногами, вьюга выла, пока мы молча шли по пустой, местами освещенной желтыми фонарями дороге. Мои пальцы замерзли, но я не переставала звонить Диме. В какой-то момент он заблокировал мой номер. Раздраженно фыркнув, я убрала телефон и руки в карманы.

– Может быть, я и конченый самовлюбленный ублюдок, неспособный понять такое прекрасное чувство, как любовь, но я хотя бы не лезу туда, куда не надо, и не вешаю на себя табличку с надписью «легкая добыча», – резко выплюнул Глеб. – Хотя, может быть, я чего-то не понимаю и в этом и заключается «любовь». Ну, знаешь, спасать того, кто в этом спасении не нуждается и обрекать её на вечные страдания.

– Неудивительно, что он так цепляется за неё, – пожала плечами я, – он не видит своей жизни без неё.

Глеб обернулся на меня и хмыкнул. Ледяной ветер обжигал холодом мое лицо и заставлял глаза слезиться, поэтому я часто моргала.

– Сегодня без этой, завтра – без другой. Вот увидишь, если увидишь, конечно, через пару лет хладный труп её надоест ему, и он сбежит, сверкая пятками.

– Что значит “если увидишь”? – нахмурилась я.

– Неравнодушные герои обычно приказывают долго жить, – легко ответил он. Я остановилась, вскинув брови, парень взглянул на меня и, закатив глаза, вздохнул. – Я пошутил.

– Неудачно, – я пошла дальше, обгоняя его. Глеб догнал меня, и мы пошли рядом. – Почему меня вернули сюда?

– Я что, знаю? Пути Василисы неисповедимы, но если она тебя оставила, значит, ты ей нужна. Все, кто находится в поселке, зачем-то нужны ей.

– И вы не пытаетесь узнать?

– Во-первых, её мы видим также часто, как и Рожкова, то есть почти никогда. В основном она отдает приказы через Влада. Она заперлась в особняке на окраине города и сидит там, не высовывается. Во-вторых, узнавать что-либо бесполезно, потому что даже Владу она не говорит всего. Всю информацию мы получаем по ходу дела.

– Кто она вообще? Вы, упыри, русалки, бесы, волколаки, так легко слушаетесь её…

– Она кикимора. Самая мерзкая из всех, – Глеб неприязненно сморщился. – Сожрала своих же и осталась единственной кикиморой в поселке, чтобы выслужиться перед Рожковым.

– Сожрала?..

– Да, буквально. Русалки были шокированы больше всех. У них же, типа, сестринство.

Некоторое время мы молчали. Сначала я думала о том, что Василиса, очевидно, была способна сожрать меня в той машине, но потом я переключилась на мысли о Даше и Диме. Только сейчас я поняла, что иду в лес с самым сомнительным человеком из всех в этом поселке. Иду в лес с оборотнем, пытавшимся сожрать меня, в логово упырей, способных разорвать меня на кусочки, не имея плана и пытаясь спасти упырицу, пытавшуюся сожрать меня после оборотня. Потрясающе. Когда – или если – вернусь домой, обязательно напишу об этом в твиттере.

– Да расслабься ты. Если бы там было действительно опасно, я бы тебя не взял с собой, – легко проговорил Глеб.

– Ты что, тоже мысли читаешь?

– Нет, у тебя на лице написано. Еще ты, скорее всего, оцениваешь сомнительность этой идеи по десятибалльной шкале.

– Еще не произошло ничего, что могло бы понизить сомнительность хотя бы до девяти. То есть там не опасно?

– Ага. Я же говорю, будь там действительно опасно, я бы тебя развернул и заставил пойти обратно.

– Заботишься? Как мило.

– Нет, от тебя просто до сих пор пасет ладаном, как от батюшки. Вытащить этого недо-женишка незаметно было бы сложно.

Я усмехнулась. Некоторое время мы шли молча. Несмотря на холод вокруг, мне было жарко. Голова была тяжелой, веки слипались и сонливость накрывала меня с головой. Хотелось вернуться домой, но нужно вернуть Диму. Вспомнив свои пробежки по морозу, я догадалась, что, скорее всего, заболела. Чтобы не свалиться в сугробы, я вновь заговорила:

– Почему там не опасно?

Глеб взглянул на меня, а затем, отведя взгляд в сторону ночной тьмы, ответил:

– Если ты планируешь остаться здесь надолго, хотя бы на год, прекрати считать всех, кто на тебя не похож, за дикарей. Поверь, все, кто был на новогодней вечеринке, слышали твое сердцебиение, но напала на тебя только чокнутая саранча Димки.

Я вскинула брови, но ничего не ответила.

– Мы же в цивилизованном обществе живем, в конце концов. Сначала будет суд, где упырица расскажет свою слезливую историю, и её оправдают. Ну, при условии, что она вступит в клан и даст клятву.

– Серьезно? Она должна просто пообещать, что не будет убивать? – я нахмурилась. – И это вся гарантия? Она скажет: “Я не буду убивать, честно-честно!” и ей поверят?

Он снова посмотрел на меня так, словно я не поняла самых простых и очевидных вещей.

– Прекрати делать это.

– Что? – парень усмехнулся.

– Смотреть на меня, как на идиотку. Я, может быть, не понимаю ничего в этой вашей сверхъестественной хрени, но я хотя бы пытаюсь разобраться. А ты смотришь на меня так, как будто я должна была родиться с этими знаниями в голове. Уж извините, я росла в семье атеистов и до последней недели я знать не знала ни про упырей, ни про бесов, ни про прочее дерьмо. – Он фыркнул. – Что? – недовольно и резко спросила я.

– Ничего, – Глеб покачал головой. – Я тебя услышал, больше не буду смотреть на тебя вот так, – парень выпучил глаза.

Мы подходили к лесу. Под ногами хрустел снег, покрытый ледяной коркой, ветки и еловые иголки. Это были единственные звуки в кромешной темноте и тишине. Щелкнула зажигалка – Глеб закурил. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду скучать по постоянной болтовне Димы. Тишину леса разорвал резкий звонок моего телефона. Глеб бросил на меня взгляд, я ответила на вызов и приложила мобильник к уху, не посмотрев кто это был.

– Алло?

– Иванка! Ты спишь что ли? – чуть тише спросила Кира. – Ой, наверное, да. Прости за то, что разбудила.

– Я не спала. Что случилось? Мать вернула телефон?

– Не-а, – просто ответила сестра. – Я его выкрала. Они с отцом уехали в гости к какой-то тете Любе.

– Хорошо, – выдохнула я. – Как ты?

– Пытаюсь выжить в одной квартире с диктатором, веду тайную переписку с людьми снаружи и подворовываю Мирины конфеты. Ты сейчас не занята? Я хочу тебе пожаловаться.

– Нет, я не занята.

– Отлично! Начнем с диктатора, – я усмехнулась, а она продолжила, – это ужасно! Ив, она забрала мои подарки, телефон и карточку. Бог с ними с подарками, не очень-то и хотелось, но телефон и карточку! Знаешь что? Она сказала, это для того, чтобы ты мне деньги не высылала, – Кира тихо, на выдохе, выругалась. – Типа ты меня так разбалуешь, и я привыкну ничего не делать. А телефон она забрала, что я тебе жаловаться не смогла. И вообще никому. Она назвала меня истеричкой, когда я сказала, что она не имеет право забирать мои вещи, и сказала, что ничего моего тут нет. Знаешь что еще?

– Что?

– Мои новогодние подарки. Она забрала их, потому что, цитата, “я вела себя отвратительно в этом году и не заслужила их”. Зато Мира опять самая хорошая, – раздраженно проговорила Кира.

В детстве мне постоянно ставили в пример Есению или других детей. Это раздражало, потому что, что бы я не сделала, мать или отец всегда могли сказать: «А вот сын тети Маши – подставьте любое имя, у них бесчисленное количество знакомых – сделал это намного лучше или, если это было что-то плохое, никогда бы так не сделал». Это жутко раздражало. Я испытывала лютую ненависть ко всем этим «одаренным» детям и их невероятно гордым родителям, потому что мои родители никогда не хвалили меня так, как какого-нибудь Илюшу, сына Ну-Вот-Тех-С-Работы. Когда я, – может быть, лет в тринадцать или четырнадцать, – сказала, что у меня вообще-то тоже есть заслуги, мать спросила меня: “Ну, что ты хочешь, чтобы мы тебя за это хвалили?”. Тогда я ответила: “Да, хочу”, и они похвалили меня, но это было больше похоже на издевку, чем на похвалу. Больше я не требовала их похвалы.