– Не помешаю? – спросила я.
– Не, проходи, – она пропустила меня в квартиру.
Все утро я держала в голове мысль о том, что Людмила с фотографий тысяча девятьсот двенадцатого это и есть Линда. Соседка, смахнув волосы с плеча, прошла в кухню, я последовала за ней.
– Сколько тебе лет? – спокойно поинтересовалась я.
Она хмыкнула.
– Двадцать четыре, – ответила Линда, включив чайник. – Ну, это те годы, которые я прожила. Потом я умерла, стала русалкой и больше не старела, соответственно, не взрослела.
Чайник вскипел, соседка разлила кипяток по кружкам и кинула в них по чайному пакетику. Я чуть нахмурилась, а затем спросила:
– Как давно ты… стала русалкой? – Сначала я хотела спросить, когда она умерла, но в последний момент передумала, решив, что, возможно, это для нее больная тема. Если я сейчас надавлю на нее, то она снова закроется, а мне нужно получить как можно больше информации.
– Сто шесть лет назад, – Линда поставила передо мной чашку горячего чая. – Я видела столько смертей, что теперь эта тема не является для меня болезненной, поэтому можешь спокойно спрашивать.
– Получается, тебе сейчас должно быть сто тридцать лет? – уточнила я.
– Да… – Она прислонилась бедрами к столешнице.
– Что Глеб имел в виду, когда говорил, что ты недо-упырица?
Линда цокнула, закатив глаза.
– И упыри, и русалки – это заложные покойники, но упырями могут стать и мужчины, а русалками только девушки.
– И некрещеные дети?
– Иногда, но чаще всего дети становятся мавками. Премерзкие существа, – соседка поморщилась и сделала глоток чая.
– А вы так же питаетесь? Ну, кровь, мясо… – я крутила чашку в руках, одновременно желая и боясь услышать ответ. – Чтобы поддерживать жизнь в теле, или как ты там говорила.
– Нет, русалки питаются душами потерянных. И нам нужно делать это гораздо реже, чем упырям и волколакам.
У меня было столько вопросов, которые я хотела задать, но нельзя терять голову. Поднимаясь сюда, я составила в голове список вопросов, но, конечно, мне поскорее хотелось перескочить в конец. Вчера я сказала, что мне не интересно принимать участия в их разборках и это все еще было так. Однако это не значило, что мне неинтересно узнать об этой стороне мира побольше. Я предпочитала быть зрителем, сторонним наблюдателем.
– Как ты умерла? – спросила я.
– В лесу, недалеко от поселка, протекает река. Меня утопили в ней, но так как умерла я раньше, чем должна была, я вернулась русалкой. Когда-нибудь, возможно, моя душа освободится и я обрету покой, – её голос становился все тише и тише, пока вовсе не перешел на шепот.
Мы замолчали, погрузившись в свои размышления. Моей соседке и подруге было сто тридцать лет. Я думала о том, сколько всего она могла видеть, сколько она могла пережить. Я вспомнила свои записи, в которых я записывала произошедшее за все время моего пребывания в поселке. Что ж, из этого могла бы выйти неплохая книга, – подумала я, а затем посмотрела на Линду.
– Да, книга вышла бы действительно неплохой, – глядя в пустоту, проговорила она раньше, чем я успела хотя бы рот раскрыть. – Русалки не только питаются душами, но слышат достаточно громкие мысли, например, навязчивые идеи.
– Значит, ты не против?
– Я думала о том, чтобы написать автобиографию, но потом мне показалось это немного… эгоистично. Я ведь не такая интересная и известная личность. Но раз уж её писать будешь ты, то почему бы и нет. К тому же, мне нравится твой язык, Иванна.
Я невольно улыбнулась.
– Когда начнем?
– Хоть сейчас. Лариса придет только после полуночи, поэтому у нас вагон времени.
– Оу, хорошо, – я несколько раз быстро моргнула и опустила взгляд на кружку, перестав крутить её в руках. Линда вопрошающе посмотрела на меня, склонив голову вбок. – Это просто довольно неожиданно… Я думала, ты будешь долго отказываться, а потом откладывать все на потом. А ты так быстро согласилась и готова начать уже сейчас.
– Тебе нужно время? – поинтересовалась она.
– Нет, я думаю, мы можем начать сейчас.
– Хорошо, – Линда улыбнулась мне, – перейдем в зал? Я уверена, что на твоем кресле тебе будет удобно.
Мы перешли в зал, она легла на диван, а я устроилась в кресле, поставив чашку с еще горячим чаем на маленький столик рядом с подлокотником и включив диктофон. Линда прикрыла глаза, сложила руки на животе и спустя пару минут заговорила.
Это было лето тысяча девятьсот шестого года. Одно из самых теплых и солнечных, что я помню. Наша усадьба утопала в зелени: изумрудный плющ облеплял белые каменные стены и обвивал высокие колонны, пышные кустарники, раскинувшиеся рядом с выложенными гравием тропинками, дивно пахнущие цветы и высокие деревья, шуршащие листвой. Большие окна в белых рамах выходили в сад, поэтому, играя на рояле dans le salon, я часто отвлекалась, чтобы с тоской смотреть в окно. Когда maman и papa были слишком заняты, чтобы следить за моими уроками, я тайком выбиралась в сад и часами лежала на траве под старой дикой яблоней, читая любовные романы, царапая пером на бумаге свои короткие стихотворения и иногда поедая тайком стянутые с кухни пирожные. Сейчас я, конечно, понимаю, что родители скорее всего знали о том, что я отлыниваю от занятий, но ничего мне не говорили.
В тот день я вновь сидела за роялем, лениво перебирая пальцами клавиши и наигрывая какую-то незамысловатую мелодию. Солнечные лучи подсвечивали парящую в воздухе пыль, а я думала, что каждая пылинка могла быть крохотной танцовщицей в пышной белой пачке, кружащей в своем никому не заметном танце. Это было так нелепо, но мне было слишком скучно думать о чем-то другом, например, о нотах на листе. В какой-то момент я подумала о том, какие глупые это были пылинки, тратившие свои силы на то, что никто не замечает. Поэтому я закрыла крышку рояля, со скрежетом отодвинула скамейку, взяла свой любимый роман и поспешила покинуть le salon.
Сад встретил меня пением птиц, лимонными капустницами, парящими над пышными розовыми цветами, которые так любила моя maman, и шуршащим под ногами гравием. Я свернула с тропинки и нырнула в кустарник, к своему дереву, скрытому от глаз посторонних. Ветки цеплялись за мои длинные волосы, словно не желая выпускать меня из ухоженного сада в частичку дикого леса, с которым я невольно себя ассоциировала. Преодолев препятствие в виде кустов и оставив на ветке ленту, державшую мои косы, я упала на мягкую траву, прислонилась спиной к дереву и распахнула книгу, где в качестве закладки лежал цветной фантик от шоколадной конфеты.
Тогда для меня все было иначе. Если я читала книгу, то я погружалась в нее с головой, не видя перед глазами ничего, кроме ярких картинок. Так было со всем, чем я увлекалась достаточно сильно, чтобы не забросить через неделю. Поэтому не удивляйся тому, что я не заметила ни приближающихся сумерек, ни шуршания гравия и шелеста листвы. Только когда из моих рук вырвали книг, я вернулась к окружающей меня реальности.
Володя с ухмылкой листал мою книгу. Я резко подскочила и попыталась вырвать её из его рук, но он просто поднял книгу над головой. Он был выше пятнадцатилетней меня почти в два раза, поэтому все, что мне оставалось это топнуть ногой и грозно нахмурить брови.
– Эй! Верни сейчас же!
– А ты попробуй, забери, – он помахал книгой у меня перед носом, но когда я вскинула руку, чтобы забрать её, брат снова поднял книгу вверх и рассмеялся.
Я надула губы и сложила руки на груди, глядя на него исподлобья. Мне казалось, что так я выгляжу грозно и строго, как наша maman, но скорее всего на деле я была просто сердитой fillette, которой и являлась. Глядя на меня Володя вновь беззлобно рассмеялся, после чего протянул мне мою книгу, которую я вырвала из его рук и прижала к своей груди. Некоторое время я обиженно сверлила его взглядом, пока он с улыбкой не растрепал мои волосы.
– Пойдем, там тебя потеряли.
– Кто?
– Император наш, Николай, – фыркнул он. – Родители. Алексей вернулся из Петербурга.
Алексей был нашим старшим братом. Ему было двадцать два года, в то время как мне пятнадцать, а Володе восемнадцать. Сколько я себя помнила, он всегда был, как мне казалось, слишком серьезным. Даже в детстве он смотрел на наши забавы свысока, предпочитая им книги и учебу. Но несмотря на всю свою серьезность он любил нас и любовь выражал по-своему: через дорогие подарки, наставления и почти родительскую заботу. В последний раз я видела его, когда он возвратился в наше имение на Рождество, поэтому мои обиды на Володю тут же испарились словно их и не было никогда. Я широко распахнула глаза и улыбнулась, но затем снова нахмурилась.
– А как ты меня нашел?
Он вытащил из кармана мою ленту для волос, о которой я успела забыть.
– Пойдем.
Мы, пробравшись через кустарник, снова вывалились в сад. Закатное небо было окрашено всеми оттенками желтого и красного. Я пыталась привести свои волосы в порядок, расчесывая их пальцами и доставая мелкие листочки. Легкий летний ветер шуршал листвой деревьев, а из дома начинали слышаться голоса. Дверь гостиной была приоткрыта. Володя пропустил меня вперед.
– Алексей! – окликнула я, переступив через порог, и бросилась ему на шею.
Брат крепко обнял меня в ответ, а затем поставил на ноги. Только отстранившись от него, я заметила, что он приехал не один. Рядом с ним стоял молодой человек, сложив руки за спиной. Темный взгляд, зализанные угольные волосы и строгий черный костюм – все в нем выглядело устрашающе, поэтому я невольно замерла, продолжая пялиться на него.
