Вероника Вольф – Варгас: Долг и собственность (страница 8)

Его слова падали на меня, как удары. Я была не умной беглянкой. Я была мышью в стеклянном лабиринте, за которым всё это время наблюдали.

– Пожалуйста, – зашептала я, отступая. – Отпустите меня. Я ничего не скажу. Я просто исчезну…

Он покачал головой, почти с сожалением.

– Не заставляйте нас применять силу. Мистер Варгас будет очень недоволен, если вы получите повреждения… от наших рук.

Из темноты позади меня вышли ещё двое. Они взяли меня под руки, не грубо, но с такой неотвратимой, машинальной силой, что любое сопротивление было бессмысленно. Моя больная нога отозвалась новой вспышкой боли.

– Пойдёмте, мисс. Домой.

Меня повели обратно. Не через парадный вход, не через чёрный ход. Мы обошли дом и спустились по узкой, крутой лестнице в какую-то приземлённую дверь, ведущую, как я поняла, в подвал. Внутри пахло сыростью, старым камнем и… чем-то металлическим, техническим.

Комната, куда меня ввели, была не похожа на пыточную из фильмов. Она была облицована гладким, серым камнем, хорошо освещена люминесцентными лампами. Посредине стоял массивный деревянный стол, пара стульев. На столе лежали какие-то бумаги. И он.

Роберт сидел на краю этого стола, откинувшись назад, опираясь на ладони. Он был одет в тёмные кашемировые брюки и простую чёрную рубашку с расстегнутым воротом. Рукава были закатаны. В его руках, между пальцев, он медленно, ритмично перебирал длинный, широкий ремень из тёмно-коричневой кожи с массивной, но простой стальной пряжкой. Его лицо было маской спокойствия, но глаза… В них бушевала не горячая, а холодная, сфокусированная, абсолютно рациональная ярость. Ярость хозяина, чью вещь попытались испортить, вынести за пределы его владений.

Его люди вытолкнули меня в центр комнаты и отступили к двери, встав по стойке «смирно».

– Всем выйти, – тихо, но отчётливо произнёс Роберт. – И не беспокоить.

Глеб кивнул, и все трое вышли. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Мы остались одни в этой ярко освещённой, холодной комнате.

Он не спеша соскользнул со стола, положил ремень на деревянную поверхность. Звук мягкой кожи по дереву был зловещим в своей обыденности.

– Подойди сюда.

Я не двигалась. Ноги были ватными, в горле стоял ком.

– Я сказал, подойди. К столу.

Я сделала шаг, спотыкаясь о собственную слабость. Потом ещё. Остановилась в двух шагах от него. Он пахнул ночным воздухом, дорогим табаком и тем холодным гневом, что исходил от него волнами.

– Ты получила мои правила? Они были донесены до тебя достаточно ясно?

Я молчала, глядя в пол.

– Первое и основное правило, Эмили? Повтори его.

– Не… не пытаться сбежать, – прошептала я, и голос мой дрожал.

– И что ты сделала сегодня ночью?

Я опустила голову. Слёзы уже текли по щекам, капая на каменный пол.

– Я спрашиваю: что ты сделала? – его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная хватка.

– Попыталась сбежать, – выдавила я из себя.

– Правильно. Нарушение основного правила. Нарушение данного тебе доверия. Демонстрация не только глупости, но и прямого неповиновения. За это, как тебе и было объявлено, следует наказание. Ты это понимаешь?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Голосом! Ты понимаешь связь между проступком и последствием?

– Понимаю.

– Хорошо. Тогда исполнение. Сними штаны и трусы.

От этих слов меня бросило то в жар, то в ледяной пот. Весь мир сузился до этой комнаты, до его лица, до этого ремня на столе.

– Что? Нет… Роберт, пожалуйста… я поняла, я больше никогда… – я забилась в истерике, мои руки сами потянулись, чтобы умолять.

– Сними. Всё, что ниже пояса. Сейчас. Или я позову Глеба, и он сделает это за тебя. И поверь, – он наклонился чуть ближе, и его шёпот прорезал воздух, как лезвие, – после их помощи наказание покажется тебе в два раза суровее. Выбирай.

Руки мои дрожали так, что я едва могла нащупать пуговицу на леггинсах. Стыд, жгучий и всепоглощающий, заливал меня с головы до пят. Я спустила легинсы до колен, потом, отворачиваясь, стянула и тонкие хлопковые трусики. Я стояла перед ним, сгорбившись, прикрываясь руками, в позоре, от которого хотелось умереть на месте.

– Нагнись. Обопрись ладонями о стол. Шире.

– Роберт… прошу тебя… – я захлёбывалась слезами, голос срывался на визг. – Я не буду… я всё сделаю…

– Сейчас уже поздно для слов, – его голос не оставлял места для дискуссий. Это был приговор, который сейчас будет приведён в исполнение. – Нагнись. Это последний раз, когда я повторяю.

Я медленно, как в кошмарном сне, наклонилась, упираясь трясущимися ладонями в холодную, полированную поверхность стола. Моя спина, ягодицы, бёдра были обнажены, уязвимы и жалки. Я слышала, как он взял ремень, как сложил его пополам, захватив концы в кулак. Свист рассекающего воздух ремня я услышала за мгновение до того, как он обрушился на меня.

Первая полоса боли была ослепительной, белой, выжигающей все мысли. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в дерево, ощущая, как кожа мгновенно вспыхнула огнём.

Второй удар пришёлся чуть ниже, параллельно первому. Боль наложилась, усилилась. Я закусила губу до крови.

Третий. Слезы хлынули ручьём, смешиваясь со слюной на столе.

Четвёртый. Я завыла, не в силах больше сдерживать крик. Это была не просто физическая боль. Это было уничтожение. Сокрушение всего, что во мне ещё пыталось быть человеком, быть личностью.

– Считай! – прозвучал над моим ухом его голос, твёрдый и неумолимый. – Я хочу, чтобы ты запомнила каждый.

– О-один… – всхлипнула я после следующего, пятого удара.

– Два… – вырвалось со стоном.

– Три… – я уже почти не чувствовала отдельных ударов, только сплошное море огня, в котором я тонула.

Кожа на ягодицах и верхней части бёдер горела, наливаясь невыносимым жаром. Каждый новый удар заставлял всё моё тело содрогаться и подпрыгивать. Я чувствовала, как что-то тёплое и липкое стекает по ногам – слёзы, пот, а может, и кровь. Я потеряла счёт, но он не терял. Его удары были методичными, расчётливыми, без лишней ярости, но и без малейшей жалости.

– Девять, – произнёс он, и следующий уряд был таким же сокрушительным. – Десять.

Последний. Я свалилась с опоры на каменный пол, рыдая в голос, трясясь всем телом, как в лихорадке. Боль пульсировала огненными, живыми волнами, каждая из которых напоминала: ты ничего не значишь. Твоё тело, твоя воля, твоё «я» – ничто перед ним. Стыд был сильнее физической агонии. Я лежала на полу, разбитая, побеждённая, уничтоженная. Не просто наказанная. Публично (пусть и перед ним одним) разоблачённая и сломленная.

Он молча положил ремень обратно на стол. Потом наклонился. Я инстинктивно съёжилась, ожидая нового удара, пинка. Но он лишь подхватил меня под руки и поставил на ноги. Я едва стояла, ноги не слушались, всё тело дрожало от шока и боли. Он поднял мои трусики и легинсы, с неожиданной, почти оскорбительной аккуратностью помог надеть их. Ткань, коснувшись разгорячённой, повреждённой кожи, заставила меня застонать.

– Молчи, – сказал он тихо, но уже без той ледяной ярости. В его голосе была каменная, безразличная усталость. – Теперь ты знаешь точную цену. Запомни её. Впусти в каждую клеточку. Это знание убережёт тебя от больших страданий в будущем.

Он поднял меня на руки, как мешок, без нежности, но и без особой грубости. Я безвольно обвилась вокруг его шеи, вся моя вселенная свелась к пульсирующей боли и глубочайшему унижению. Он вынес меня из подвала, поднялся по лестницам, прошёл через спящий дом в «синие комнаты». Положил меня лицом вниз на кровать.

– Не двигайся.

Он ушёл и вернулся через несколько минут с тазом тёплой воды, мягкими полотенцами и тюбиком какой-то мази. Я зажмурилась, когда он, стоя на коленях рядом с кроватью, осторожно, почти клинически, начал промокать кожу влажным, прохладным полотенцем. Потом нанёс мазь – она была холодной и липкой. Его прикосновения были теперь совершенно безличными, профессиональными, лишёнными как злости, так и сочувствия. Он просто устранял последствия инцидента, как механик чинит повреждённый механизм.

– Синяки и ссадины пройдут за неделю. Боль утихнет через пару дней. Это не должно повториться, Эмили. Никогда. В следующий раз я не буду так… милосерден. И последствия коснутся не только тебя. Ясно?

Я не ответила, уткнувшись мокрым от слёз и слюны лицом в подушку.

– Свадьба послезавтра. Ты будешь стоять прямо. И улыбаться, когда это потребуется. Поняла?

Я кивнула в подушку, не в силах произнести ни звука.

– Спи.

Он погасил свет и вышел. Щелчок замка прозвучал как финальная точка, как приговор, приведённый в исполнение.

Я лежала в темноте, и каждый пульс крови отдавался огненной волной в теле. Но физическая боль, даже эта, была ничто. Он сломал меня не ремнём. Он сломал тем, что продемонстрировал абсолютную, тотальную власть. Не только над моей свободой, но и над моим телом, над моим достоинством, над самой моей волей к сопротивлению. Он сделал так, что сама мысль о неповиновении, о бегстве отныне будет вызывать не надежду, а панический, животный ужас и живое, жгучее воспоминание об этой боли, об этом стыде.

Я проиграла. Не просто битву за побег. Я проиграла войну. Побег был детской, наивной авантюрой. А он… он был не просто хозяином. Он был системой, машиной подавления, палачом, способным на холодную, расчётливую, педагогическую жестокость. И теперь я принадлежала ему не только по контракту, не только по праву силы. Я принадлежала ему по праву завоевателя, сломавшего волю пленника до основания.