Вероника Вольф – Варгас: Долг и собственность (страница 7)

– В чём принципиальное отличие Моне от Мане?

Я, заикаясь, пыталась вспомнить заученные формулировки.

– Моне писал впечатление от света, а Мане… больше интересовался современной жизнью и её контрастами.

– Смутно и неконкретно, – отрезал он. – Завтра перечитаете главу. И если не поймёте – не получите ужин. Голод, я замечаю, оттачивает ум.

Он не кричал. Не повышал голос. Его ледяное молчание после ошибки было хуже любой брани. Оно заполняло комнату, давило, заставляло чувствовать себя ничтожеством, пустым местом, которое даже неспособно усвоить простые истины. Он изучал меня, как инженер изучает неудачный прототип, вычисляя слабые места, которые предстоит усилить, а ненужное – удалить.

Инъекцию контрацептива сделали на третий день. Ко мне приехал доктор Людвиг – сухощавый мужчина с умными, усталыми глазами за очками в тонкой оправе. Он говорил мало, только по делу.

– Препарат последнего поколения. Подкожный имплант. Эффективность – 99,8%. Побочные эффекты минимальны. Разрешите вашу руку.

Когда игла вошла в кожу выше локтя, я не почувствовала почти ничего. Физически. Но внутри что-то оборвалось с тихим, лишь мне слышным щелчком. Лежа и глядя в идеально белый потолок, я чувствовала, как последний, самый сокровенный кусочек суверенитета над собственной жизнью, над своим будущим, безвозвратно утекает. Он распоряжался не только моим настоящим. Он закладывал фундамент моего будущего, и в его чертежах не было места детям. По крайней мере, пока он сам не решит иначе.

Мысль о побеге родилась не как план, а как инстинктивный рефлекс загнанного в угол зверя. Сначала это были лишь смутные фантазии, вспышки в темноте: а что, если? Потом, подпитываемая его абсолютной, почти высокомерной уверенностью в своей власти, она стала навязчивой идеей, единственной соломинкой, за которую могло цепляться моё подавленное «я». Он был уверен, что сломал меня. Эта уверенность читалась в каждом его взгляде, в каждом снисходительном замечании. «Ты делаешь успехи, Эмили». «Сегодня ты не совсем безнадёжна». Эти фразы, которые должны были звучать как похвала, жгли, как унижение. И они же стали топливом для моего тихого, отчаянного бунта.

Я начала наблюдать. Не как жертва, а как заключённый, изучающий тюремный распорядок. Ирина Петровна была точной, как швейцарские часы. Завтрак – 8:00, обед – 13:00, ужин – 19:30. Дверь открывалась ровно на столько времени, сколько требовалось, чтобы внести поднос, забрать пустой и осмотреться беглым, но цепким взглядом. Окна были наглухо заблокированы, но балконная дверь в гостиной… она тоже не открывалась, но её замок был другим. Не электронным с панелью, а старомодным механическим: крепкая щеколда и верхний засов. Я разглядела его в один из дней, когда солнце падало под определённым углом. Если бы не сигнализация…

Сигнализация. Маленькие красные огоньки, похожие на светодиоды, горели на каждом оконном и дверном блоке. Но однажды, в середине дня, Ирина, исполняя указание «проветрить комнаты», открыла эту самую балконную дверь. Она сделала это особым образом: не распахнула, а лишь откинула створку на микро-проветривание, не более чем на десять сантиметров. И в этот момент я увидела: красный огонёк на раме погас. Значит, датчик был на самой раме, и реагировал на отдаление от коробки. Если открыть дверь, но не дать раме отойти от коробки, не разомкнуть этот контакт… Теоретически, сигнал не сработает.

План, созревавший в моей голове, был безумным, полным дыр и нестыковок. Что за забором? Куда бежать? Как связаться с отцом, который, вероятно, уже был где-то на краю земли под присмотром Роберта? Но это был ПЛАН. Действие. Мысленное движение. Это возвращало мне крошечную, но яростную крупицу ощущения, что я ещё не совсем апатичный труп, не полностью сломленная кукла.

Я выбрала ночь, когда Роберт уехал по делам. Он сообщил об этом утром за завтраком, даже не глядя на меня, глядя в планшет: «Меня не будет сегодня. Вернусь завтра к ужину. Выполняй расписание. И, Эмили, – он тогда поднял на меня глаза, и в них промелькнула та самая холодная уверенность, – не делай глупостей. Стоимость ошибки ты уже должна понимать». Его предупреждение, вместо того чтобы запугать, подстегнуло меня, как удар хлыста. Он так был уверен, что я уже не способна даже на мысль о сопротивлении.

Весь день я вела себя идеально. На занятии по этикету мадам Орсини даже крякнула одобрительно. Я проплыла все круги без единого замечания тренера. Я съела весь ужин. Я была образцовой пленницей.

Я дождалась глубокой ночи. В доме воцарилась та особая, давящая тишина большого, пустого пространства. Надела самые тёмные, невзрачные вещи из гардероба – чёрные спортивные легинсы и тёмно-серую толстовку с капюшоном. Сердце колотилось так громко и бешено, что, казалось, его стук эхом разносится по всем комнатам. Я подошла к балконной двери. Красный огонёк горел ровным, немигающим светом.

Первый шаг – засов. Я обхватила его пальцами. Металл был холодным. Медленно, с невероятной осторожностью, я начала тянуть его в сторону. Он поддался с глухим, скрипящим звуком, который в тишине показался мне оглушительным. Я замерла, прислушиваясь. Ничего. Лишь биение собственного сердца в ушах.

Щеколда. Она была туже. Я нажала на неё большими пальцами обеих рук, вложив всю силу. Раздался сухой, отчётливый щелчок. Я застыла, ожидая, что вот-вот завоет сирена, забегут люди. Но тишина лишь сгустилась.

Теперь самое сложное. Нужно было приоткрыть створку, не размыкая рамы. Я втиснула кончики пальцев в узкую щель между дверью и коробкой и потянула на себя. Дверь, тяжелая и упрямая, поддалась на пару сантиметров. Красный огонёк продолжал гореть. Адреналин ударил в голову сладкой, пьянящей волной. Ещё немного. Щель стала шириной в ладонь. Потом – в плечи. Я вдохнула – и в комнату ворвался поток ночного воздуха. Он пахнул не просто свободой. Он пахнул сыростью, хвоей, землёй – реальным, живым миром, а не стерильной атмосферой этой тюрьмы. Это был запах надежды.

Я протиснулась в проём, задевая плечом и бедром за раму. В этот самый момент красный огонёк на раме отчаянно мигнул несколько раз! Я застыла в полувывернутой позе, кровь стыла в жилах. Но тревога не завыла. Не загорелись прожектора. Может, это был глюк? Или я всё-таки не разомкнула контакт до конца? Или… или они просто наблюдали? Эта мысль была ледяной, но я отогнала её. Некогда было думать.

Балкон был маленьким, с коваными перилами в стиле модерн. Внизу, метрах в трёх, темнел безупречно ровный газон. Дальше – главное препятствие: забор. Высокий, каменный, увенчанный чёрными коваными остриями. Но за недели наблюдений из окна я заметила в дальнем углу сада, в тени гигантской голубой ели, старую, почти скрытую плющом калитку – должно быть, служебный вход для садовников.

Я перелезла через перила, повисла на руках на мгновение и отпустила. Приземлилась на мягкую землю, но неуклюже, подвернув левую ногу. Острая, режущая боль пронзила лодыжку. Я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть. Адреналин притуплял ощущения, но хромать я теперь буду точно. Неважно. Я была на земле. СВОБОДНОЙ земле.

Я побежала, вернее, заковыляла, к тому месту у забора, прижимаясь к теням деревьев и кустов. Темнота была моим единственным союзником. Калитка, как я и надеялась, была старая, деревянная, посиневшая от времени, запертая на простой, здоровенный ржавый висячий замок. Я оглянулась, ища что-то тяжёлое. Неподалёку валялся обломок толстой ветви, отпиленный садовником. Я подняла его, вставила, как рычаг, в дужку замка и навалилась на него всем телом, повиснув, давя на больную ногу. Мускулы, натренированные за недели плавания, дрожали от непосильного напряжения. Сначала ничего. Потом раздался противный, скрипучий звук ржавого металла. Замок не открылся, но дужка его слегка погнулась. Ещё! Я снова навалилась, уже рыча от усилия. С треском, который в ночной тишине прозвучал как взрыв, дужка лопнула. Калитка дрогнула и отворилась на несколько сантиметров.

Я выскользнула в узкий, тёмный переулок, который тянулся вдоль стены владения. Сердце пело дикий, ликующий гимн. Я была снаружи! Пусть на пять минут, пусть на десять. Я побежала, точнее, поскакала, не разбирая дороги, только бы подальше от этого места. Нужно было найти людей, огни, хоть какой-то признак обычной жизни, полицию, магазин, что угодно…

Я свернула в ещё более тёмный переулок, который, как мне показалось, вел к просвету вдалеке – возможно, к улице. И тогда из тени, от стены, материализовалась тёмная, широкая фигура. Я чуть не врезалась в него грудью.

– Эмили, – раздался спокойный, до боли знакомый, лишённый интонаций голос. – Куда так спешно? Ужин уже закончился.

Я отпрянула, как от удара раскалённым железом. Передо мной стоял тот самый человек, что всегда сопровождал Роберта, – Глеб. Его лицо в слабом свете далёкого фонаря было невозмутимо, как всегда.

– Нет… – простонала я, и это было не слово, а стон умирающей надежды. – Это невозможно…

– Мистер Варгас предупредил, что вы можете попробовать что-то… неразумное, – сказал Глеб, делая шаг вперёд. – Мы наблюдали за вами с момента, как вы подошли к балконной двери. Камеры с ночным видением, мисс. И датчик на двери, конечно, сработал. Просто сирены не включили, чтобы не нервировать соседей.