Вероника Вольф – Варгас: Долг и собственность (страница 6)

Вопросов было море. Они клокотали во мне, требовали выхода. Но все они, как я с ужасом понимала, упирались в один и тот же глухой, бетонный забор: «Почему я? За что?» И я уже знала ответ. Потому что я была активом. Потому что я была молодой, относительно привлекательной и совершенно беззащитной. Потому что он мог. Я покачала головой, глядя в пол.

– Хорошо. Тогда первый, вводный урок, начнётся прямо сейчас. – Он встал, подошёл к огромному окну, которое выходило на внутренний двор-сад, такой же стерильный и идеальный, как и всё здесь. – Мой мир, Эмили, – это не мир твоих студенческих кафе, подработок и дешёвых развлечений. Это мир иерархии. Силы. Денег. Контроля. Ты сейчас находишься на самом его дне. На уровне… грунта. Твоя задача – не выкарабкаться. Её нет. Твоя задача – позволить себя поднять. Под моим руководством. Стать достойным отражением. Не на равный со мной уровень – это невозможно по определению. Но стать приемлемым его дополнением. Ты – моя визитная карточка. Моё публичное лицо в определённых ситуациях. И я не потерплю, чтобы эта карточка была мятая, грязная или вызывала недоумение. Ты должна стать безупречной. Снаружи. А что внутри… – он обернулся, и его взгляд стал пронзительным, как шило, – внутри должно быть послушание. А всё остальное – лишнее. Его я выжгу.

Он помолчал, давая словам впитаться. Потом произнёс следующее, и его голос стал ещё тише, но от этого не менее весомым:

– Сегодня, после обеда, сюда приедет врач. Мой личный врач. Он сделает тебе инъекцию импланта долговременной контрацепции. Действует три года. Детей в наших планах на обозримое будущее нет. Возможно, никогда не будет. Этот вопрос, как и все остальные, решу я. Когда и если сочту нужным.

Это было последней каплей. Последним рубежом, за которым уже не оставалось ничего святого, ничего своего. Моё тело. Моё будущее. Самая интимная, самая личная возможность – стать матерью. И он распоряжался ею, как распоряжался цветом моей новой одежды. Унижение, ярость, отвращение – всё это смешалось в единый, кипящий коктейль и на миг пересилило леденящий страх.

– Вы не имеете права! – выкрикнула я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал громко и резко в этой звукопоглощающей комнате. Я вскочила с кресла. – Это моё тело! Вы не можете решать за меня такое! Это… это насилие! Это преступление!

В комнате повисла тишина. Густая, давящая, как перед грозой. Роберт не двинулся с места. Он смотрел на меня. Сначала с лёгким удивлением, как смотрят на животное, которое неожиданно заговорило. Потом это удивление сменилось холодной, медленной яростью. Он медленно, очень медленно сделал шаг в мою сторону. Потом ещё один. Он не спешил. Он наслаждался моментом, моим бунтом, который был так же беспомощен, как удар мотылька о стекло.

– Повтори, – мягко произнёс он, остановившись в метре от меня.

Я задрожала всем телом, но не отступила. Адреналин давал ложную смелость.

– Вы не имеете права распоряжаться мной… как вещью! Как своей собственностью! Я человек!

– Я имею всякое право, – прошипел он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. Он оказался в сантиметрах от меня. Его энергия, опасная, подавляющая, абсолютная, обрушилась на меня такой волной, что мне захотелось закрыть лицо руками. – Я купил это право. Долгом твоего отца. Его подписью. Его добровольным отречением. Твоим молчаливым согласием, когда ты села в мою машину. Ты думаешь, брак – это романтика, цветы и клятвы под луной? – Он фыркнул. – Нет. Это договор. Самый древний и самый честный из договоров. А в договоре чётко прописаны условия. Ты отдаёшь мне себя. Полностью. Без остатка. Без права на тело, на волю, на мнение. Всё, что было твоим – твоё тело, твоя душа, твоё будущее – теперь моё. И только моё. Ты либо принимаешь это с покорностью, и тогда, повторяю, тебе будет хорошо. Я буду щедр. Ты будешь жить в роскоши, о которой не смела мечтать. Либо… – он резко, со звериной силой, схватил меня за подбородок, впиваясь пальцами в кость так, что я вскрикнула от боли, – либо будешь брыкаться. И тогда я буду ломать тебя. По кусочкам. Сначала волю. Потом дух. Потом, если потребуется, и тело. Пока ты не поймёшь раз и навсегда, кто здесь хозяин. Кто даёт воздух. Кто решает. Поняла?

Боль была острой, унизительной, лишающей дара речи. Слёзы брызнули из глаз сами собой. Я пыталась кивнуть, но его хватка была железной.

– Голосом! – приказал он, ещё усиливая давление. Мне казалось, вот-вот хрустнет кость.

– Поняла! – выдохнула я сквозь слёзы и боль.

– Кто я? – спросил он, не отпуская.

Я смотрела на него сквозь водяную пелену, на это прекрасное, жестокое, нечеловеческое лицо, на глаза, в которых не было ни капли жалости, только холодная решимость.

– Х… хозяин, – прошептала я, и в этом слове, в этом признании, сдалась не просто часть моей души. Сдалась надежда. Последняя искра, что теплилась где-то глубоко внутри.

Он отпустил меня, и я пошатнулась, едва удержавшись на ногах. На подбородке горели следы от его пальцев. Он смотрел на меня, как на сломанную игрушку, которой сейчас дадут починиться, чтобы потом снова играть.

– Хорошо. Первый и последний урок неповиновения считаю пройденным. Иди. Твой первый преподаватель – мадам Орсини, эксперт по этикету – уже ждёт тебя в библиотеке. И помни наш разговор, Эмили. Каждое его слово. Они – твоя новая библия.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как по щеке стекает предательская слеза, а на подбородке и в душе горит свежая, глубокая рана. В огромном, пустом холле меня уже ждала Ирина Петровна, чтобы отвести в библиотеку на «урок». Я шла за ней, как в тумане, почти не видя ничего перед собой. Его слова звенели в ушах, отдавались эхом в пустоте, которую он внутри меня высек: «Ты либо принимаешь это с покорностью… либо я буду ломать тебя».

И я с леденящим, окончательным ужасом осознавала, что первое унижение, первая физическая боль – это только самое начало. А «синие комнаты» на втором этаже были не просто тюрьмой. Они были лабораторией, начальной школой, клеткой для приручения. Местом, где из Эмили – студентки, дочери, человека – начинали методично, по кирпичику, выстраивать Эмили Варгас. Имя дрессировщика, архитектора этого нового существа, было Роберт Варгас. Мой жених. Мой хозяин. Мой кошмар, который только начинал раскрывать свои истинные масштабы и глубину. И выхода из него, казалось, не было.

Глава 3: Цена непослушания

Дни сливались в монотонный, отмеренный по секундам кошмар, бесконечный цикл, лишённый надежды. «Синие комнаты» перестали быть просто местом – они стали всей моей вселенной, аквариумом с идеально отфильтрованной водой, где я была экзотической, но бесправной рыбкой. Утро начиналось не с солнца, а с мягкого, но неумолимого щелчка замка, когда Ирина Петровна вносила завтрак и заодно – распечатанное на плотной бумаге расписание на день. Каждая минута была учтена.

С девяти до десяти – мадам Орсини. Холодная, как ледник, женщина за семьдесят, бывшая фрейлина какого-то европейского двора, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Она не преподавала этикет – она вдолбивала его, как забивают сваи. Часы я стояла с книгой на голове, отрабатывая походку: не слишком широкие шаги, не размахивать руками, взгляд прямо перед собой, но не вызывающий.

– Вы – не крестьянка на рынке, мисс, – её голос звучал, как скрип старого паркета. – Вы – будущая супруга Роберта Варгаса. Каждое ваше движение должно излучать недоступность и превосходство. Снова. От стула до окна. И не сутультесь! Позвоночник – это стержень. Без стержня вы – тряпка.

Потом – столовые приборы. Десятки вилок, ножей, ложек, разложенные на бархатной ткани. Её тонкие, в перстнях, пальцы брали каждый предмет с благоговением, будто это были священные артефакты.

– Рыбный нож. Запомните – он тупой и с широким лезвием. Им не режут, а отделяют мякоть. Вилка для устриц – это вот эти три зубца. Вы никогда в жизни не видели устриц, не так ли?

Я молча качала головой.

– Увидите. И должны будете есть их так, будто делали это с пелёнок. Ваше невежество, мисс, – это пятно, которое мистер Варгас намерен отбелить. И мы будем тереть до дыр.

После мадам Орсини – плавание. Бассейн находился в отдельном стеклянном павильоне, примыкавшем к дому. Вода была идеальной температуры, обеззараженной до стерильности. Тренер, мужчина с телом греческого бога и глазами бухгалтера, молча секундомером замерял мои дистанции.

– Ещё два круга. Брассом. Руки под водой. Вы создаёте слишком много брызг. Это неэстетично.

Я металась по воде, тратя последние силы, пытаясь загнать тело до изнеможения, чтобы хоть на время усыпить разум. Но мысли, как акулы, настигали меня у бортика, когда я, задыхаясь, хватала воздух: его лицо, его голос, произносящий «хозяин», его руки, сжимавшие мой подбородок. Вода не смывала этого. Ничто не смывало.

Он приходил вечером, иногда через день. Непредсказуемо. Это отсутствие режима было частью контроля. Я никогда не могла расслабиться, всегда ждала. Он входил без стука, занимал своё кресло у камина (который никогда не горел) и смотрел. Иногда приказывал: «Читай». И я читала вслух отрывки из книг по истории Возрождения или импрессионизма, которые он оставлял на столе. Его вопросы были острыми, как скальпель.