Вероника Вольф – Варгас: Долг и собственность (страница 5)

Он говорил ровным, дикторским тоном, как будто зачитывал устав или договор о предоставлении услуг.

– А если я откажусь? – прошептала я, заставив себя открыть глаза и глянуть ему прямо в глаза, в эти бездонные серые глубины, пытаясь найти там хоть искру человечности, сострадания, понимания. Хоть что-то.

В уголках его губ, таких тонких и выразительных в своей строгости, дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. Но в глазах не было ни тени веселья.

– Тогда будет больно, – сказал он просто. – Сначала – тебе. Физически. Потом, если не поймёшь с первого раза – твоему отцу. Я не люблю повторяться, и я не люблю, когда мои вещи портятся от глупости. У меня нет ни желания, ни времени применять грубую силу по каждому поводу, Эмили. Я предпочитаю добровольное подчинение. Но добровольность… – он сделал микроскопическую паузу, – её можно воспитать. Привить. Как рефлекс.

Его рука, всё ещё находившаяся у моего лица, скользнула с щеки на шею. Его большой палец упирался в шейную впадину, нащупывая бешено колотящийся, как у пойманной птицы, пульс.

– Я не твой враг, – прошептал он, и его голос вдруг стал низким, почти интимным, отчего стало ещё страшнее. – Я – твоя единственная реальность теперь. Твой воздух. Твоя пища. Твоя безопасность. Твой закон. Прими это. Сейчас. Пока не стало поздно.

Он наклонился, и я снова зажмурилась, ожидая поцелуя, укуса, не знала чего. Но он лишь коснулся губами моего виска, коротко, сухо, без тени ласки. Это был скорее знак, печать, метка.

– Спи. Старайся. Завтра начнём. Завтра я начну показывать тебе твой новый мир. И советую набраться сил.

Он отпустил мою шею, повернулся и вышел из спальни так же бесшумно, как и появился. Я услышала, как щёлкнул замок не в самой спальне, но в гостиной, ведущей в коридор. Я была заперта не в комнате, а в клетке. Клетка была просторной, но от этого не переставала быть клеткой.

Ноги наконец подкосились, и я снова, уже во второй раз за этот бесконечный вечер, съехала на холодный пол, обхватив себя руками, стараясь сдержать новую волну рыданий. Его слова висели в воздухе, отравляя его: «твоя единственная реальность», «прими это», «будет больно». В них не было истерики, не было крика. Была лишь спокойная, ледяная уверенность в своей правоте и своей силе. Он был абсолютно уверен, что сломает меня, переделает, превратит в то, что ему нужно. И глядя на эти непробиваемые стены, на заблокированные окна, чувствуя на шее след его пальцев, а в ушах – эхо его голоса, я с ужасом, постепенно, как холодная вода, заполняющая лёгкие, начала понимать, что он, возможно, прав. Что сопротивление может быть не просто бесполезным, но и смертельно опасным. И не только для меня.

Ночь была долгой, беспокойной и почти без сна. Я забралась в центр огромной, холодной кровати с белоснежным, пахнущим чужим кондиционером бельём, уткнувшись лицом в подушки, которые были слишком мягкими, слишком идеальными. Сны приходили обрывками, жуткими и бессвязными: лицо отца, но не заплаканное, а спокойное, даже довольное, когда он подписывал какую-то бумагу; ледяные глаза Роберта, увеличивающиеся до размеров окон, смотрящие на меня отовсюду; и я, бегущая по бесконечному тёмному коридору этого дома, где все двери были заперты, а стены постепенно сдвигались, чтобы раздавить…

Я проснулась от звука. Не громкого. Щелчка. Затем тихих шагов. В комнату с новым подносом вошла та же женщина – экономка. Позже, через несколько дней, я узнала, что её зовут Ирина Петровна, и она ведает всем хозяйством в доме. Она была таким же бездушным элементом системы, как и эти стены.

– Доброе утро, мисс Эмили, – произнесла она тем же бесстрастным тоном. – Мистер Варгас ожидает вас в своём кабинете ровно через час. Вам следует одеться и позавтракать.

Она поставила поднос на стол у кровати – на нём был завтрак: омлет, тосты, фрукты, кофе. Потом, не спрашивая моего мнения, подошла к гардеробной и вернулась с подобранным комплектом одежды. Она разложила его на кровати рядом со мной: строгое, но элегантное платье-футляр светло-бежевого, почти песочного цвета, колготки тончайшей вязки, туфли-лодочки на низком, устойчивом каблуке. Всё лежало, ожидая меня, как униформа. Выбора не предлагалось. Вопросов не задавалось.

Я покорилась. Молча. Что ещё оставалось? Я съела немного завтрака (еда снова не лезла в горло), приняла душ и надела то, что для меня приготовили. Одежда сидела идеально, как влитая, подчёркивая линии тела, которые я сама в себе никогда не замечала. Он даже это просчитал. Знал мой размер, мой рост, мои пропорции лучше, чем я сама. От этой мысли по коже пробежали мурашки.

Ровно через час, минута в минуту, в дверь постучали, и на пороге появился тот же молчаливый мужчина, что вчера. Он проводил меня вниз, по тому же маршруту, через гулкий холл, в другую часть дома.

Кабинет Роберта находился на первом этаже, в противоположном от парадного входа крыле. Это была комната, ещё более пугающая, чем всё, что я видела до этого. Огромное, почти пустое пространство. В центре – массивный стол, похожий на монолит из чёрного дуба. За ним – кожаное кресло. Перед столом – два таких же кресла для посетителей. Одна стена была полностью занята экраном, сейчас тёмным. Другая – панелью из чёрного стекла, за которым, я подозревала, скрывалась сложная электроника. На стенах висело несколько крупноформатных картин Они не украшали комнату, а скорее усиливали ощущение напряжённой, сконцентрированной силы.

Роберт сидел за столом, погружённый в чтение документа на планшете. На нём был безупречный тёмно-серый костюм, галстук. Он выглядел свежим, отдохнувшим, собранным, как швейцарские часы. Полным неисчерпаемой энергии и воли. Я же, в своём новом платье, чувствовала себя куклой, разбитой изнутри, натянутой на каркас чужих ожиданий.

Он не поднял на меня взгляд сразу. Дав мне время постоять у двери, почувствовать себя лишней, мелкой, незначительной в этом царстве холодной власти. Дав осознать всю пропасть между нами. Наконец, он отложил планшет, откинулся в кресле и устремил на меня свой всевидящий взгляд.

– Подойди.

Я сделала несколько неуверенных шагов по скользкому полу.

– Ближе. К самому столу.

Я подчинилась, остановившись в двух метрах от него.

– Садись.

Я опустилась на краешек одного из кресел. Оно было жёстким, неудобным, заставляющим держать спину прямо.

– Сегодня, Эмили, мы обсудим два ключевых вопроса, – начал он тем же деловым, лишённым эмоций тоном, каким обсуждают смету или логистику. – Первый – юридическое оформление. Наши отношения должны быть легализованы. Через три дня, в пятницу, здесь, в доме, состоится приватная церемония бракосочетания. Будет присутствовать только необходимый минимум: священник (у меня есть доверенное лицо), два свидетеля из числа моих сотрудников, нотариус для оформления брачного контракта. Никаких гостей, родственников, торжеств, прессы. Ты будешь выглядеть подобающе – платье уже готово. Ты произнесёшь положенные слова. Кивнешь в нужный момент. Всё остальное, включая документы, я беру на себя. Твой отец дал письменное согласие и доверенность. Его присутствие не потребуется.

Я молчала, переваривая этот холодный, безрадостный приговор. Через три дня. Жена. На бумаге и в глазах закона. Брачный контракт. Меня охватила новая волна паники, но я сжала руки на коленях, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выдать себя.

– Второй вопрос, более объёмный – твоя адаптация и интеграция. Ты абсолютно невежественна в том, что касается моего мира, моих правил, моих ожиданий. Это дыра, которую необходимо срочно ликвидировать. Для тебя составлен подробный распорядок дня, рассчитанный на ближайшие несколько месяцев. – Он взял со стола ещё один планшет, провёл по экрану, но не стал показывать его мне. – Утренний блок, с девяти до часа: занятия с преподавателями. Этикет (европейский, в первую очередь), основы истории искусств и антиквариата (чтобы ты могла отличить Матисса от Модильяни и не позорила меня на аукционах), базовый курс финансов и корпоративной структуры моих активов (для общего понимания). После ланча – физическая активность. Плавание в крытом бассейне, занятия с персональным тренером на пилатесе и легких силовых нагрузках. Ты слишком худая, мышечный тонус слабый, осанка ужасная. Это нужно исправить. Около семи – ужин. Затем – время для самостоятельных занятий или, если я буду свободен и сочту нужным, время со мной. В десять – отбой.

Он говорил быстро, чётко, как диктует перечень предметов для дрессировки дорогой породистой собаки перед выставкой. Ни одного слова о моих желаниях, о моих прежних планах, об учёбе, о работе.

– Я… я не хочу… – попыталась я вставить, мой голос прозвучал тихо и жалко. – У меня есть своя жизнь… учёба…

– Твоя прежняя жизнь закончилась, – перебил он резко, без повышения голоса, но с такой силой, что я физически отпрянула. – Твои «хочу» или «не хочу», твои прежние планы – это мусор. Пыль. Они меня не интересуют. Ты будешь делать то, что я говорю. Потому что это необходимо. Это не просьба и не предложение. Это приказ. Это не обсуждается. Ирина Петровна будет следить за соблюдением расписания и твоим прогрессом. – Он снова откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. – Есть вопросы по распорядку?