Вероника Вольф – Варгас: Долг и собственность (страница 4)

Дверь снова открылась. Бесшумно. Вошла незнакомая женщина. Немолодая, лет пятидесяти, с собранными в тугой серый пучок волосами и строгим лицом. На ней было простое, но безупречно сшитое платье-футляр чёрного цвета и лёгкий шёлковый передник. Она несла поднос из тёмного дерева, на котором были расставлены серебряные крышки, хрустальный графин с водой и одна роза в тонкой вазочке. Она двигалась бесшумно, как тень.

– Ужин, мисс Эмили, – сказала она, ставя поднос на низкий стол в гостиной. Её тон был вежливым, но отстранённым, абсолютно профессиональным, как у старшей медсестры в элитной частной клинике. В нём не было ни капли тепла или сочувствия. – Мистер Варгас просил передать, что вы должны поесть.

– Я не буду, – пробормотала я, не поднимая головы с колен. Мой голос звучал сипло и чуждо.

Она не ушла. Стояла и ждала. Через несколько секунд тишины она снова заговорила, чуть более чётко: – Мистер Варгас будет недоволен, если вы откажетесь от еды. Он придаёт большое значение дисциплине и распорядку. Для вашего же благополучия рекомендую не пренебрегать его указаниями с первого же дня.

В её голосе не было угрозы. Была констатация факта. Страшно было не его возможное недовольство, а то, что эта женщина, похожая на бухгалтера от ада, так спокойно об этом говорила, как о погоде. Она явно знала, что стоит за словами «будет недоволен».

– Оставьте, – повторила я слабее.

– Я вернусь за подносом через час, – сказала она, как будто не услышав моего отказа. – Пожалуйста, также примите душ и переоденьтесь. Одежда, в которой вы прибыли… не соответствует стандартам дома и будет утилизирована.

И она вышла. Снова щелчок замка.

Я осталась сидеть ещё несколько минут, глядя на поднос, как на яд. Но в конце концов желудок, привыкший к скудной пище и режиму, дал о себе знать слабым спазмом. И ещё… где-то в глубине зашевелилась крошечная, рациональная мысль. Силы. Мне нужны были силы. Чтобы что? Бежать отсюда, где окна бронированные и с сигнализацией? Сопротивляться человеку, который купил меня, как вещь, и чьи приказы выполняют без тени сомнения? Я ещё не знала. Но инстинкт выживания, глупый и упрямый, заставил меня подняться и подойти к столу.

Я сняла серебряные крышки. Под ними была еда, которая выглядела как произведение искусства: прозрачный бульон с плавающими в нём тонкими ломтиками чего-то зелёного, небольшая порция запечённой белой рыбы под соусом, два вида хрустящих овощей, миниатюрный десерт в виде шоколадной полусферы. Всё пахло изысканно, но аппетита не было. Я заставила себя съесть несколько ложек супа и кусочек рыбы. Еда была идеальной, пресной и чужой. Я запила её водой. Она была идеально чистой, холодной и тоже безвкусной.

Потом, повинуясь тому же странному автоматизму, я пошла осматривать свои «владения». Гардеробная была размером с мою прежнюю комнату и, возможно, всю квартиру. Стеллажи, штанги, полки, вращающиеся стенды – всё было заполнено. Платья, блузы, брюки, юбки, джинсы (дорогие, дизайнерские, с идеальными потертостями), пиджаки. Обувь на всех мыслимых каблуках и без. Сумки. Ремни. Шарфы. Нижнее бельё из шёлка и кружева, упакованное в шёлковую же бумагу. Всё. Все бирки были аккуратно срезаны, но качество ткани, безупречный, сложный крой, вес аксессуаров кричали о баснословной, немыслимой цене. И всё… всё было моего размера. Точь-в-точь. Даже чашечки бюстгальтеров, даже длина рукава. Он подготовился. Заблаговременно. Тщательно. Как к приобретению дорогого животного, для которого заранее обустраивают вольер и закупают корм. От этой мысли стало физически плохо, в глазах потемнело, и я схватилась за стеллаж, чтобы не упасть.

Я взяла с полки самую простую, самую скромную вещь, что нашла – длинную ночнушку из мягкого, немнущегося хлопка, без единого украшения, почти монашескую. Пошла в ванную.

Ванная комната была ещё одним шоком. Цельное помещение из молочно-белого мрамора, в центре – огромная, утопленная в пол прямоугольная ванна, рядом – душевая зона со стеклянной перегородкой и тремя дождевыми панелями. Два умывальника. Туалетный столик, на котором в идеальном порядке стояли флаконы, баночки, склянки с непонятными надписями. Всё новое, никем не тронутое. Всё для меня.

Я заперла дверь ванной (хоть какая-то иллюзия уединения) и включила душ, как можно горячее. Пар быстро заполнил пространство. Я стояла под почти кипящими струями, пытаясь смыть с себя этот день, этот ужас, это ощущение грязи от его прикосновений, от взглядов, от самой этой ситуации. Горячая вода немного сняла физическую дрожь, но страх, тяжёлый и чёрный, как смола, остался внутри, прилип к рёбрам. Я посмотрела на своё отражение в запотевшем, огромном зеркале. Бледное лицо с огромными, пустыми глазами, красными от слёз веками. Синяки под глазами. Чужая девушка. Разбитая кукла в чужом, слишком роскошном зеркале.

Когда я вышла, завернувшись в банный халат из того же невесомого хлопка, в спальне уже был не он. А Он. Роберт.

Он вошёл бесшумно. Я не слышала щелчка замка. Он снял пиджак, расстегнул верхние пуговицы белоснежной, идеально отглаженной рубашки, закатал рукава до локтей, обнажив сильные, жилистые предплечья с дорогими, но не кричащими часами на левой руке. Он стоял у той самой стеклянной стены, спиной ко мне, с бокалом тёмно-рубинового вина в руке, неподвижный, как статуя, глядя в чёрную бездну сада. Казалось, он не просто заполнил собой комнату – он изменил её атмосферу, вытеснил из неё и без того разреженный воздух, наполнил пространство напряжённой, опасной энергией. Даже его спина, прямая и негибкая, излучала абсолютный контроль.

Я замерла на пороге ванной, пытаясь исчезнуть, раствориться в воздухе.

Он не обернулся. Не пошевелился.

– Ты поела?

Его голос в гробовой тишине комнаты прозвучал громко, как выстрел, заставив меня вздрогнуть всем телом.

– Немного, – прошептала я, едва шевеля губами.

– Мало, – констатировал он, всё ещё не поворачиваясь. – Это неприемлемо. Завтра будешь есть всё, что тебе подадут. И в положенное время. Тебе нужны силы. Ты истощена.

– Для чего? – сорвалось у меня, голос прозвучал хрипло и дерзко. – Для чего мне силы в тюрьме?

Наконец, он повернулся. Медленно, как хищник, которому некуда спешить. Его взгляд, тот самый, ледяной и всевидящий, медленно, с невыносимой обстоятельностью прошёлся по мне: от мокрых, тёмных волос, спадающих на плечи, по лицу, шее, дальше, по контуру тела под тонким халатом, до босых ног на холодном полу. В его глазах не было ни восхищения, ни вожделения, ни даже простого мужского интереса. Была лишь холодная, безжалостная оценка. Как оценивают только что прибывшую на склад партию товара, проверяя, нет ли повреждений, соответствует ли она спецификациям.

– Для жизни здесь, Эмили. Для всего, что ждёт тебя впереди. Ты не в тюрьме. Ты в своём новом доме. И у тебя будет определённый… ритм жизни.

Он сделал небольшой глоток вина, поставил бокал на стеклянную консоль у стены и подошёл ближе. Его движения были плавными, экономичными, в каждом мускуле чувствовалась сила, привыкшая повелевать. Я отступила, пока спиной не упёрлась в косяк двери ванной. Дальше отступать было некуда. Позади была только кафельная стена.

– Послушай меня внимательно, Эмили, – он остановился в полушаге, его близость была невыносимой, физически давящей. От него пахло тем же одеколоном, дорогим вином и чем-то ещё – холодной сталью, абсолютной властью. – Я понимаю твой шок. Твой испуг. Ты вырвана из привычной среды. Это нормально. Но период непонимания, отрицания – он закончен. Сейчас. В эту минуту. Ты здесь. Это непреложный факт. И чем быстрее ты его примешь, чем быстрее перестанешь брыкаться и рыдать, тем легче и… безболезненнее тебе будет.

– Вы похитили меня! – выдохнула я, и в голосе снова зазвучала та самая бессильная ярость, от которой сжимались кулаки под халатом. – Вы купили, как вещь на рынке! За долги моего отца!

– Я урегулировал финансовые обязательства и предложил брак в качестве цивилизованного решения, – поправил он холодно, без единой эмоции. – Социально приемлемое, легитимное. Твой отец дал своё добровольное согласие, о чём есть соответствующая расписка, заверенная нотариусом из моей компании. С юридической, да и с любой другой точки зрения, всё чисто и прозрачно. Ты – невеста, спасающая семью от разорения. Романтично, не правда ли?

– С моей точки зрения – это кошмар! Насилие!

– Твоя точка зрения сейчас ничего не решает, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь, острая и не допускающая возражений. – Решает моя. И моя точка зрения такова: ты теперь моя ответственность. Моя собственность. И я намерен обращаться с тобой соответственно. – Он поднял руку, и я инстинктивно вжалась в стену, зажмурилась, ожидая удара, пощёчины, боли. Но удар не последовал. Он лишь провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке, от виска до подбородка. Его кожа была прохладной, сухой, прикосновение – обезличенным, как прикосновение врача. – Я не собираюсь мучить тебя, Эмили, без необходимости. Я не садист. Но я требую и буду требовать беспрекословного подчинения. Это основа нашего… сосуществования. Итак, правила. Первое и главное: не пытаться сбежать. Это не только бесполезно, но и будет строго, очень строго наказано. Причём наказание коснётся не только тебя. Второе: выполнять мои распоряжения и распорядок, который для тебя установлен. Без обсуждений. Третье: учиться. Учиться всему. От манер за столом до понимания того, как устроен мой мир. Ты должна стать частью этого мира. Моей достойной женой. Моим отражением.