Вероника Вольф – Варгас: Долг и собственность (страница 3)

Роберт не смотрел на меня, не обращал на меня ни малейшего внимания после той последней фразы. Он изучал что-то на экране смарт-часов и планшета, которые он держал в другой руке, его классический, резкий профиль в призрачном синем свете дисплея казался ещё более бесстрастным и высеченным, лишенным души. Он полностью игнорировал мои тихие, неудавшиеся всхлипы, мои тщетные попытки сдержать слезы, которые всё равно текли беззвучно, оставляя солёные дорожки на щеках. Я была для него уже свершившимся, оформленным фактом, неприятным, но необходимым грузом, который взяли на борт и теперь везут к месту назначения. В этом равнодушии, в этой абсолютной уверенности, что я уже никуда не денусь, не сделаю ничего, заключалось самое глубокое, самое унизительное поражение. Я перестала быть человеком с волей. Я стала предметом интерьера его планов.

Мы ехали долго. Городской пейзаж за тонированным стеклом постепенно менялся. Исчезли яркие вывески, потоки машин поутихли. Широкие, залитые светом проспекты сменились более узкими, тенистыми улицами, где дома прятались за высокими заборами. Потом и они остались позади. Мы выехали за город, или, вернее, в ту его часть, где город заканчивался, а начинались частные владения, отгороженные от мира не просто заборами, а целыми стенами.

Машина замедлила ход и свернула к массивным, чёрным, кованым воротам, которые уходили ввысь на добрых четыре метра. Они были украшены абстрактным, но явно дорогим орнаментом. Никаких камер видно не было, но они, несомненно, были. Ворота беззвучно разъехались, пропуская нас внутрь, и так же бесшумно сомкнулись за бампером лимузина. Мы вкатились в приватную аллею, вымощенную тёмным, отполированным до блеска камнем. По обе стороны в искусственной, но безупречной темноте угадывались очертания не домов, а скорее замков или музеев современной архитектуры, утопающих в массивах хвойных и лиственных деревьев, высаженных с математической точностью. Ни души. Ни звука, кроме мягкого шуршания шин по камню.

Наконец, мы остановились. Я подняла голову. Перед нами высился он. Не дом. Не особняк. Крепость. Сооружение из тёмного, почти чёрного стекла и полированного бетона стального оттенка. Оно было угловатым, строгим, лишённым каких-либо смягчающих линий, каких-либо намёков на уют. Это был бастион власти и денег, холодный, современный и абсолютно чужой. Над парадным входом, больше похожим на портал, горел тусклый, направленный вниз свет, подчёркивающий бездушную геометрию фасада. Ни одного лишнего окна, ни одного цветка на клумбе. Лишь ровный газон, стриженный под ноль.

Дверь лимузина открыл тот же безмолвный человек, что сопровождал нас всю дорогу. Роберт вышел первым, не обернувшись, не протянув руку, не удостоив меня взглядом. Он бросил через плечо, уже поднимаясь по широким, низким ступеням из чёрного гранита:

– Выводи её. В синие комнаты на втором. Не выпускать.

Меня снова, уже привычно, взяли под локоть и мягко, но с непререкаемой силой выпроводили из машины. Ночной воздух здесь был другим. Он не пах бензином, пылью, чужими обедами и жизнью, как в моём районе. Он пах стерильной чистотой, хвоей, влажной после полива землёй и холодным камнем. Воздух был таким же дорогим и бездушным, как и всё вокруг. Я задрав голову, смотрела на этот монолит, этот вертикальный гроб, который должен был стать моей тюрьмой, моим домом, моей вселенной. В горле встал тяжёлый, горячий ком отчаяния.

Роберт уже поднимался по ступеням. Его силуэт растворялся в свете портала. Он был дома. Он вошёл внутрь, и дверь за ним бесшумно закрылась.

Меня повели за ним. Мои ноги, обутые в старые кроссовки, почти скользили по отполированному камню. Мы вошли.

Холл оглушил меня не размерами (они были огромны), а пустотой. Это был просторный, трёхсветный объём, выдержанный в оттенках серого, чёрного и белого. Пол – глянцевый мрамор с прожилками серебра. Стены – грубый, но идеально обработанный бетон. Потолок – тёмное стекло, в котором тускло отражались наши фигуры. Ни мебели, кроме пары низких, угловатых диванов из чёрной кожи, похожих на арт-объекты. Ни картин. Ни ковра. Ничего, что могло бы поглотить звук. Наши шаги отдавались гулким, чётким эхом, словно мы шли по пустому собору или по холлу главного офиса корпорации из антиутопии. Воздух был прохладным, пахнущим озоном, как после грозы.

Меня не задержали здесь ни на секунду. Мой проводник, молчаливый и эффективный, как робот, повёл меня через этот зал к широкой лестнице. Лестница была монолитной, из того же тёмного бетона, с перилами из чёрного матового металла, холодными на ощупь даже на расстоянии. Мы поднялись на второй этаж, прошли по длинному, широкому коридору, стены которого также были голыми, освещёнными скрытыми светильниками, встроенными в пол у самого плинтуса. Коридор казался бесконечным.

Наконец, он остановился у одной из немногих дверей – массивной, из тёмного дерева, без номерка, но с едва заметной панелью сбоку. Приложил к ней карту, щёлкнул замок, и дверь отворилась.

– Синие комнаты, мисс, – произнёс он своим бесцветным голосом и сделал шаг в сторону, пропуская меня.

Я переступила порог.

«Синие комнаты» оказались не просто комнатой. Это были апартаменты. Целая череда помещений, которые в моём старом мире могли бы считаться роскошными хоромами. Прихожая-гардеробная, просторная гостиная с зоной отдыха и небольшим рабочим столом у окна, огромная спальня с кроватью невероятных размеров, и дверь, ведущая, как я предположила, в ванную. Всё было выдержано в заявленной палитре, но это были не уютные, тёплые синие тона. Это были холодные, глубокие, почти чернильные оттенки индиго, угольно-серый, металлическое серебро и белый цвет снега. Мебель – минималистичная, дорогая, вся из стекла, металла и тёмного дерева. Ткани – тяжёлый шёлк, бархат, грубый лён. Ничего личного. Ничего живого. Одна стена в гостиной была целиком стеклянной, но не было видно ручки или задвижки. Вместо этого – огромная, от пола до потолка, раздвижная система. За стеклом – небольшой балкон, огороженный тем же стеклянным, почти невидимым парапетом, и вид на тёмный, подсвеченный снизу сад.

Мой первый инстинкт, дикий, животный – бежать. Я рванулась к этой стеклянной стене, к балконной двери, отчаянно нащупывая ручку, задвижку, щель.

– Заблокирована, мисс, – раздался за моей спиной тот же бесстрастный голос. Я обернулась. Он стоял на пороге, не входя внутрь. – И окна тоже. Всё остекление – бронированное ламинированное стекло, с электронным замком и сигнализацией. Давление более трёх килограммов на квадратный сантиметр – и сработает не только сирена в доме, но и сигнал в службе безопасности. Не пытайтесь. Это бесполезно и… нежелательно для вас.

Его голос был ровным, как будто он объяснял правила пользования бытовым прибором.

– Где… где я? – прошептала я, всё ещё держась ладонями за холодное, непробиваемое стекло.

– В доме мистера Варгаса. В ваших личных апартаментах.

– Это тюрьма, – выдавила я из себя, и это прозвучало как обвинение, но такое же бессильное, как стук кулака по этому стеклу.

Мужчина, не меняясь в лице, лишь слегка пожал одним плечом, не споря.

– У вас есть всё необходимое. Гардеробная полностью укомплектована одеждой, обувью, аксессуарами, всё – по вашим меркам, снятым с ваших вещей и медицинской карты. Ванная комната. Если что-то конкретное понадобится – нажмите кнопку вызова у изголовья кровати. Вам принесут. Ужин будет доставлен сюда позже.

– Я не хочу ужинать, – сказала я, отворачиваясь от окна. – Я хочу домой. Я хочу поговорить с отцом.

На это он не ответил вовсе. Просто слегка кивнул, вышел и закрыл дверь. Я услышала, как щёлкнул замок. Не громко. Но этот звук прозвучал в тишине комнат громче любого хлопка. Я была одна. В роскошной, стерильной, идеальной клетке.

Первым, диким порывом было сломать что-нибудь. Опрокинуть этот абстрактную металлическую скульптуру на столе, разбить вазу из молочного стекла, сорвать с вешалок эти чужеродные, безупречно развешенные платья и разорвать их в клочья. Но даже эта ярость была бессильной. Всё здесь было настолько прочным, тяжёлым, что само подавляло любую агрессию. Да и силы, физические и душевные, уже покинули меня, вытекли вместе со слезами, которые я пыталась сдержать в машине. Я медленно, как в замедленной съёмке, сползла по холодной, шёлковой стене на ещё более холодный пол, покрытый коротким серым ковром, обхватила колени руками, прижала к ним лоб и зарыдала. Уже не сдерживаясь. Громко, безнадёжно, разрываясь от рыданий, от которых болела вся грудная клетка и сводило челюсть. Здесь, в этой гулкой, бездушной пустоте, можно было не сдерживаться. Здесь не было никого, кто мог бы услышать. Или тем, кто мог услышать, было абсолютно всё равно.

Не знаю, сколько времени прошло. Слёзы иссякли, оставив после себя пустоту, сухость в глазах и тяжесть во всём теле. Снаружи окончательно стемнело, и сад за стеклом погрузился в кромешную тьму, лишь кое-где подсвеченную точечными светильниками, похожими на парящие в воздухе светлячки. В комнатах же автоматически, как по волшебству, зажглись светильники: скрытые за карнизами, встроенные в мебель. Они создавали приглушённое, многоуровневое освещение, которое должно было быть уютным, но здесь казалось лишь ещё одной частью системы, ещё одним доказательством тотального контроля. Даже темнота не принадлежала мне.