Вероника Вольф – Варгас: Долг и собственность (страница 2)

В комнате завертелось, поплыло. Слова «замуж», «брак», «жена» бились в висках вместе с паническим, оглушающим «НЕТ!». Он был вдвое старше меня. Он был чудовищем. Он покупал меня, как покупают рабыню на рынке.

– Вы сумасшедший, – прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. – Я вас даже не знаю! Я не выйду за вас! Это абсурд!

Он наклонился ко мне, сократив и без того ничтожную дистанцию. Его губы почти коснулись моего уха. Его шепот был тихим, ласковым и оттого в тысячу раз более страшным, чем крик.

– Милая Эмили, это не просьба. Не предложение руки и сердца. Это условие. Единственное. Альтернатива… – он бросил короткий, ничего не значащий взгляд на своего человека у двери, тот молча, почти ритуально, положил руку на внутренний карман пиджака, – альтернатива будет очень, очень некрасивой. И окончательной. Для твоего отца. И, в конечном счете, для тебя. Я не люблю, когда портят то, что должно принадлежать мне. А долг твоего отца сделал тебя моей собственностью.

– Я не ваша вещь! – вырвалось у меня с внезапной, отчаянной силой, и я отшатнулась, натыкаясь спиной на холодную стену, ища опоры в мире, который рушился.

– С сегодняшнего вечера – да, моя, – холодно, констатируя факт, произнес он. – Время дискуссий истекло. Собирай вещи. Только самое необходимое. Личные, женские мелочи. У меня для тебя все уже есть. Одежда, украшения, все, что потребуется.

– Я не поеду с вами! Вы не можете меня заставить! Это похищение! Я вызову полицию! – Я попыталась вложить в слова гнев, но получился лишь испуганный визг.

Он рассмеялся. Это был короткий, сухой, абсолютно безрадостный звук, похожий на треск ломающейся ветки.

– Пожалуйста. Сделай мне одолжение. Позвони. – Он кивнул своему человеку, тот, не меняясь в лице, достал из кармана мобильный телефон и протянул его мне, как милостыню. – Набирай 102. Прямо сейчас. Посмотрим, кто приедет и чем закончится этот звонок. Для тебя. И для него.

Я смотрела на черный экран телефона, потом на его бесстрастное, выточенное изо льда лицо, потом на отца, который, рыдая, уткнулся лицом в потертый ковер, его плечи судорожно вздрагивали. Бессилие, горькое, тошнотворное и всесокрушающее, подкатило к горлу, сдавив его. Он был прав. Он был всемогущ здесь и сейчас. В этом новом, ужасном мире, в который нас втянул, продал, обменял отец. Мир, где я стала разменной монетой.

– Что… что вы собираетесь со мной делать? – мой голос дрожал мелкой дрожью, которую я не могла остановить.

Он выпрямился, снова глядя на меня сверху вниз.

– Сначала мы поженимся. Быстро, тихо и официально. Все документы уже готовы. Потом ты будешь жить со мной. Учиться. Учиться быть моей женой. – Он снова приблизился, его рука с железной, неоспоримой силой обхватила мой подбородок, заставив резко поднять голову. Его пальцы впились в кожу почти болезненно, оставляя синяки. – Ты будешь послушной. Милой. Покорной. Чистой. А я, в свою очередь, позабочусь обо всем остальном. О твоем отце. О твоей прежней жизни, учебе, подругах, соседях. Ты ее больше не увидишь. Она закончилась. В эту дверь ты войдешь еще раз. Выйдешь – никогда.

Слезы, наконец, хлынули из моих глаз, потекли горячими струями по щекам, попадая на его пальцы, сжимавшие мою челюсть. Он не отпустил меня, лишь наблюдал за этим проявлением слабости с холодным любопытством.

– Пожалуйста… – всхлипнула я, уже не зная, о чем прошу – о пощаде, об отсрочке, о чуде.

– «Пожалуйста» уже ничего не изменит, – он стер мои слезы большим пальцем, жестко, без тени сочувствия, как стирают пыль или случайное пятно. – Решение принято. Оно было принято еще до того, как я вошел сюда. Иван, – его голос стал громче, обращаясь к сжавшемуся на полу комку страха, – ты подтверждаешь свое согласие с условиями? Ты отдаешь свою дочь в жены мне в счет полного погашения долга со всеми вытекающими последствиями?

Отец медленно поднял заплаканное, опухшее, жалкое лицо. В его мокрых глазах я не увидела ни борьбы, ни отцовской ярости, ни даже капли сожаления. Я увидела лишь жалкое, всепоглощающее, гадкое облегчение. Его спасли. Ему подарили шанс выжить. Ценой меня. Его взгляд мельком скользнул по мне – и я прочла в нем мольбу: «Соглашайся. Не порть».

– Да… Да, Роберт Викторович. Я согласен. От всего сердца. – Его голос был предательски ровным.

В этот миг, в эту секунду, что-то хрупкое и невероятно важное внутри меня разбилось навсегда, с тихим, лишь мне слышным звоном. Мир «до» рухнул в тартарары, и на его обломках воцарилось ледяное, бездушное «после».

– Хорошая девочка, – сказал Роберт, будто хваля дрессированную собаку за выполненную команду. – Теперь иди собирайся. У нас очень мало времени. Поездка предстоит долгая.

Один из его людей, тот что помоложе, с квадратной челюстью, мягко, но с неумолимой, машинальной силой взял меня под локоть и повел в мою комнату, узкую клетушку с окном во двор-колодец. Я шла, как автомат, спотыкаясь о собственные ноги, глотая соленые слезы и комок безысходности, вставший в горле. За моей спиной, в гостиной, Роберт говорил отцу что-то тихим, спокойным, деловым тоном, рисуя ему картину новой жизни: сторож на дальнем складе, отдельная комната, гарантии безопасности и скромное, но стабильное содержание. Покупая меня. Оформляя сделку.

Я на автомате сунула в старый школьный рюкзак несколько вещей: любимый потертый свитер, единственные джинсы без дыр, потрепанный томик стихов Ахматовой, который когда-то читала мама, и ту самую фотографию в рамке. Все, что было моим, частью меня. Все, что должно было остаться здесь и сейчас, в прошлом.

Когда я вышла обратно в прихожую, отца уже не было. Его увели, вероятно, в другую комнату – оформлять документы, давать расписки. Роберт стоял у двери, надевая тонкие кожаные перчатки, тщательно расправляя каждый палец.

– Готово?

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Голова была пустой и тяжелой одновременно.

Он подошел, без всякой церемонии взял рюкзак из моих дрожащих, бессильно повисших рук и отдал его тому же человеку.

– Оставь это здесь. Ей больше ничего из прошлого не понадобится. Все будет новым.

Затем его рука в перчатке обхватила мою кисть. Его хватка была холодной и железной, как наручники. Он не вел меня, он выводил, как ценный, но бесправный трофей, из моей прежней жизни, из этого дома, который перестал быть домом.

На улице, у подъезда, ждал черный лимузин, длинный и зловещий, как катафалк, с абсолютно тонированными стеклами. Холодный, промозглый ночной воздух с хлопьями мокрого снега обжег лицо, но не смог разбудить оцепенение. Я сделала последнюю, отчаянную попытку вырваться, рванув руку с такой силой, что боль пронзила плечо. Он просто сильнее, до хруста в костях, сжал мои пальцы в своей перчатке.

– Не делай этого, Эмили, – его голос прозвучал у меня над головой, спокойно и устало. – Ты только сделаешь себе больно. И испортишь вечер. Привыкай. Это важно. Теперь ты – моя. Моя законная жена. Моя собственность. Мой… долг, который я предпочитаю считать инвестицией.

Дверь лимузина бесшумно открылась, и оттуда пахнуло дорогой кожей, ароматизатором «морозная свежесть» и его устойчивым, властным одеколоном. Он легким, но непререкаемым движением подтолкнул меня внутрь, на мягкое, утопающее сиденье. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком высокоточной механики. Звук тюремной камеры.

Машина тронулась плавно, беззвучно. Я прижалась лбом к ледяному, темному стеклу, глядя, как уплывают во тьму знакомые, жалкие огоньки моего района, моего автобуса, моей кофейни, моей свободы, моей жизни. Они таяли в черноте, как последние искры.

Рядом, в полуметре от меня, сидел он. Роберт. Мой жених. Мой похититель. Мой хозяин. Он откинулся на спинку сиденья, и в слабом свете приборной панели его профиль казался вырезанным из камня. Его рука лежала на сиденье между нами, и через мгновение его указательный палец в тонкой коже начал медленно, почти задумчиво водить по моей дрожащей бедренной кости, через тонкую ткань джинсов. Это был не жест ласки, а жест утверждения права собственности. Метка.

– Не бойся, – сказал он тихо, не глядя на меня, устремив взгляд в темноту за лобовым стеклом, где расступался перед нами ночной город. – Я буду с тобой нежен. Пока ты заслуживаешь нежности. И пока помнишь свое место.

И в его голосе не было ни капли утешения или тепла. Только спокойное, неоспоримое обещание. И начало долгой, темной, холодной ночи, в которую только что превратилась вся моя жизнь.

Глава 2: Синие комнаты

Лимузин плыл сквозь ночной город, превращая его в размытое полотно из неоновых росчерков и чужих, далеких огней, которые не имели ко мне никакого отношения. Я сидела, прижавшись к дверце, всем телом пытаясь создать хоть какую-то иллюзию расстояния, дистанции, воздуха между нами. Между мной и Ним. Между мной и этой новой, чудовищной реальностью. Моё запястье всё ещё ныло, но эта тупая, физическая боль была лишь слабым эхом того ледяного ужаса, что сковал все внутренности. Боль была проще, понятнее. Её можно было локализовать, перетерпеть. А вот ледяное, гнетущее молчание, наполнявшее салон, было всеобъемлющим. Оно просачивалось в легкие с каждым вдохом, давило на виски, заставляло сердце сжиматься в комок. Он создавал это молчание просто своим присутствием, без усилий, как создают вакуум.