Вероника Вольф – Варгас: Долг и собственность (страница 9)

Слёзы текли беззвучно, растворяясь в ткани подушки. «Синие комнаты» больше не были клеткой или лабораторией. Они стали склепом. Местом, где сегодня ночью была окончательно похоронена та Эмили, которая когда-то, казалось, бесконечно давно, ещё могла мечтать, надеяться и думать, что она – человек, который может быть свободным. Отныне здесь лежало лишь его создание. Наказанное. Послушное. Мёртвое внутри.

Глава 4: Бархат на стали

Боль стала моим новым, постыдным и интимным спутником. Она жила под кожей, пульсирующим напоминанием о поражении. Она будила меня среди ночи, когда я во сне неосторожно переворачивалась на спину. Она говорила со мной каждым движением, каждый раз, когда я вынуждена была садиться на жёсткий стул во время уроков мадам Орсини. Преподаватель по этикету однажды заметила мою скованность, её тонкие брови поползли вверх, но она промолчала. В этом доме первым и главным правилом было не замечать того, чего не положено. Мои синяки, моя боль, моё унижение – всё это было частью фона, как цвет обоев.

Церемония бракосочетания приближалась с неумолимостью приговора, который уже вынесен и осталось лишь привести его в исполнение. За день до неё Ирина Петровна внесла в комнату что-то, завёрнутое в ткань. Она развернула – и я увидела платье. Не белое, не пышное. Цвета слоновой кости, строгое, с высоким воротником и длинными рукавами, почти полностью закрывающими руки. Прямой силуэт, никаких открытых участков. Оно было красивым в своей сдержанности и абсолютно безрадостным. Оно скрывало бы всё. Даже следы его наказания. Мысль о том, что он предусмотрел и это – подобрал фасон, который скроет последствия его собственной жестокости, – была горькой, отравляющей пилюлей. Это была не забота. Это была маскировка.

Роберт не появлялся два дня после того вечера в подвале. Его отсутствие было двойной пыткой. С одной стороны – облегчение. Я не видела его ледяных глаз, не слышала его голоса. С другой – это ожидание было хуже всего. Каждый звук за дверью заставлял меня вздрагивать. Я ждала его шагов, ждала новой порции унижений, нового урока покорности. Вместо этого была лишь гробовая тишина, нарушаемая механическим тиканьем огромных напольных часов в холле и бесшумными шагами Ирины.

На третий день, за сутки до свадьбы, он вошёл. Без стука. Я была в гостиной и под присмотром тренера пыталась, скрипя зубами от боли, выполнять простейшие упражнения на растяжку – часть моего «восстановления». Тренер, всегда сосредоточенный на секундомере, первым заметил его в дверном проёме. Он мгновенно выпрямился, замер, затем, получив от Роберта почти невидимый кивок, бесшумно, как тень, удалился.

Роберт остался смотреть на меня. Я застыла в нелепой и уязвимой позе, чувствуя, как жгучий стыд и страх заставляют кровь приливать к лицу. Я ждала насмешки. Колкости. Ещё одного холодного напоминания о моём месте. О том, что даже эта боль – его дар, его урок.

– Как твоя спина? – спросил он нейтрально, без выражения.

Вопрос был настолько простым и неожиданным, что застал меня врасплох. Я растерялась.

– Лучше, – пробормотала я, опуская взгляд на ковёр.

– Покажи.

Я вздрогнула, инстинктивно отпрянув.

– Роберт, пожалуйста… не надо…

– Я не спрашиваю твоего разрешения, – его голос оставался ровным, но в нём появилась привычная, не терпящая возражений сталь. – Я сказал – покажи. Я должен оценить ущерб.

В его тоне не было той зловещей, животной ярости, что была в подвале. Была усталая, деловая требованность. Хозяина, проверяющего состояние своей собственности после инцидента. Медленно, скованно, чувствуя, как каждое движение отзывается тупой болью, я повернулась к нему спиной. Задрала край спортивного топа, обнажив поясницу и верхнюю часть леггинсов. Я слышала, как он сделал бесшумный шаг ближе. Потом почувствовала прикосновение. Его пальцы, прохладные и удивительно лёгкие, коснулись кожи чуть ниже талии, там, где буйство синяков уже переходило из лилово-багровых оттенков в болезненно-жёлтые и зелёные. Я вздрогнула всем телом, ожидая боли, нажатия на больное место, но он был осторожен. Его прикосновение было почти клиническим.

– Заживает, – констатировал он без эмоций. Его пальцы скользнули по коже, не причиняя боли, просто изучая рельеф повреждений. – Мазала мазью, как я говорил?

– Ирина… помогает, – выдавила я, стиснув зубы.

– Хорошо.

Он отошёл, и я поспешно опустила топ, снова повернувшись к нему лицом, чувствуя себя абсолютно обнажённой, даже будучи одетой.

– Садись. Сможешь?

Я кивнула и, стараясь двигаться плавно, опустилась на край кресла. Он сел напротив, в своё кресло у холодного камина. В его руках, я только сейчас заметила, была небольшая коробочка из тёмно-синего бархата. Он открыл её, не сводя с меня глаз.

Внутри, на чёрном бархатном ложе, лежало кольцо. Оно было не просто большим. Оно было огромным. Холодный, идеально огранённый бриллиант, размером с мою ногтевую фалангу, окружённый россыпью более мелких, но не менее сверкающих камней. Оно ловило свет из окна и бросало на стены ядовитые, радужные блики. Оно было красивым так, как может быть красивым ледяной осколок – ослепительно и смертельно.

– Завтра ты наденешь это, – заявил он и протянул коробку мне.

Я не протянула руку. Просто смотрела на это сверкающее чудовище.

– Это не помолвочное. Это твоё обручальное кольцо, – пояснил он, как будто это что-то меняло. Не дожидаясь, он сам взял кольцо, затем – мою левую руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья. Хватка была твёрдой, уверенной, но не причиняла боли – сейчас. Он надел кольцо на безымянный палец. Металл был холодным, как лёд, а камень – невероятно тяжёлым. Оно сидело идеально. – По размеру подошло. Я знал.

– Ты всё предусмотрел, – сказала я плоским, безжизненным голосом, глядя на то, как это бездушное великолепие сверкает на моей руке.

– Я предусматриваю всё, что имеет значение, – поправил он. – И это кольцо – не просто украшение. Это знак. Для всех, кто будет когда-либо смотреть на тебя. Яркий, недвусмысленный знак. Знак того, что ты находишься под моей защитой. И, что важнее, под моей абсолютной властью. Ни один мужчина не посмотрит на тебя без моего молчаливого позволения. Никто не посмеет даже случайно коснуться. Они будут видеть сначала его, – он кивнул на кольцо, – а потом уже тебя.

В его словах снова зазвучала привычная, негнущаяся сталь. Но в них, к моему изумлению, прозвучала и другая нота. Не просто чувство собственности. Охрана. Пусть уродливая, тоталитарная, но охрана. Как будто я была не только его пленницей, но и… ценным активом, который нужно маркировать и оберегать от посягательств извне.

– Я ненавижу это кольцо, – прошептала я, поворачивая руку, наблюдая, как свет играет в гранях. – Оно похоже на кандалы.

– Со временем привыкнешь. Как и ко всему остальному в этой новой жизни, – он откинулся на спинку кресла, его взгляд стал изучающим. – Ирина докладывает, что ты почти не ешь. Это прекратится.

– Я не могу. Не хочу. Меня тошнит от одной мысли.

– Заставишь себя. Ты не ребёнок, чтобы капризничать. Тебе нужны силы. Завтра будет долгий и трудный день. Ты должна выстоять его с достоинством.

Он протянул руку и дёрнул за шнур колокольчика, висевшего у камина. Почти мгновенно вошла Ирина.

– Принеси чай. Крепкий, с лимоном и мёдом. И тот шварцвальдский торт, что привезли сегодня утром из кондитерской.

Она кивнула и так же бесшумно исчезла. Мы сидели в тягостном молчании. Я вертела тяжёлое, неудобное кольцо на пальце, чувствуя, как его холод проникает в кости.

– Почему я? – спросила я снова, но на этот раз без прежней истерики, с какой-то опустошённой, почти философской покорностью. – Ты мог найти кого угодно. Богатую наследницу. Знаменитую красавицу. Кого-то из своего круга, кто понимает твои правила игры.

Он задумался, его взгляд устремился куда-то в пространство за моим плечом, в прошлое.

– Они все… предсказуемы. Испорчены. Развращены этим миром с пелёнок. Их можно купить, их уже давно купили, продали и перепродали. В них нет… ценности новизны. Ты же… – его глаза медленно нашли мои, и в них, к моему потрясению, вспыхнул какой-то странный, холодный огонь, – ты чистая. Испуганная, дикая, неотёсанная, но чистая. В тебе нет этой врождённой, привычной лжи, этого вечного социального расчёта. Ты ненавидишь меня искренне, всей душой. И ты не умеешь притворяться, не умеешь носить маски. В моём мире такая искренность, даже если это искренняя ненависть, – редчайшая и оттого ценная валюта. Я устал от фальши.

Ирина внесла поднос. Фарфоровый чайник, две тонкие чашки, маленькие серебряные ложки. И кусок торта – тёмный, влажный бисквит с вишнями и взбитыми сливками. Роберт налил чай в одну из чашек и протянул её мне.

– Пей. Согрейся.

Я взяла чашку. Она была горячей. Я сделала маленький глоток. Чай оказался обжигающим, очень сладким и невероятно крепким. Он согревал изнутри, разливаясь по телу тяжёлым, успокаивающим теплом.

– Теперь ешь, – он подвинул ко мне тарелку с тортом.

– Я не голодна…

– Ешь, Эмили. Это не просьба и не предложение. Это часть твоего восстановления. Ты истощена, и завтра ты не должна упасть в обморок от слабости.

Я взяла вилку, отломила крошечный кусочек. Вкус взорвался у меня во рту – горьковатый шоколад, кислинка вишен, сладость сливок. Я не ела ничего настолько… живого, настолько насыщенного с тех самых пор, как переступила порог этого дома. Еда здесь была идеальной, но безликой. А этот торт был почти грубым в своей вкусовой интенсивности. Неожиданно для себя я сделала ещё один глоток чая. Потом ещё. Потом отломила уже больший кусок торта. Роберт молча наблюдал за мной, не притрагиваясь ни к чаю, ни к десерту. Казалось, его удовлетворял сам факт моего подчинения, моего вынужденного принятия его «заботы».