Вероника Вольф – Варгас: Долг и собственность (страница 10)

Когда я доела, отставив тарелку, он сказал:

– Завтра церемония состоится здесь, в зимнем саду. Будет только священник, два моих самых проверенных человека в качестве свидетелей и Ирина. Никаких гостей, никаких лишних глаз, никакой прессы. После обряда… мы поужинаем. Только мы вдвоём.

В его голосе, когда он произнёс последнюю фразу, прозвучала странная, чуть смущённая, неуверенная нота. Как будто он делал мне уступку, предлагал что-то, в чём сам не был до конца уверен, как себя вести.

– Я не хочу ужинать, – сказала я автоматически, по привычке.

– Но мы будем, – парировал он, и привычная сталь мгновенно вернулась в его голос. – Это важно. Это… часть ритуала.

Он встал, поправил манжет рубашки.

– Теперь отдыхай. Завтра с утра Ирина поможет тебе одеться и подготовиться.

Он уже сделал пару шагов к двери, когда я, движимая внезапным, необъяснимым импульсом, остановила его:

– А ты… ты тоже будешь носить кольцо?

Он замер, медленно обернулся. Его лицо, как всегда, было маской, но в глазах промелькнуло что-то вроде удивления.

– Да. – Он опустил руку в карман жилетки и достал ещё одну бархатную коробочку, поменьше. Открыл её. Внутри лежало простое, но массивное платиновое кольцо без камней, лишь с выгравированными по внутреннему ободку какими-то символами. – Под стать твоему. Без излишеств, но весомо.

Он надел его на безымянный палец правой руки, посмотрел на него, затем поднял глаза на меня. И в этот миг я увидела нечто, что заставило мое сердце на мгновение замереть. В его взгляде мелькнула не тень, а целая вспышка чего-то очень сложного. Решимости? Обречённости? Той самой усталости, о которой он говорил? Это был не взгляд победителя. Это был взгляд человека, заключающего сделку, последствия которой ему до конца не ясны.

– До завтра, Эмили.

Церемония была коротким, сюрреалистичным кошмаром наяву. Платье, красивое и бездушное, давило на плечи, его высокий воротник казался удавкой. Зимний сад был полон жизни, которой не было в основных комнатах: шум воды в маленьком фонтанчике, запах влажной земли, орхидеи причудливых форм и расцветок. Всё это казалось насмешкой, слишком яркой, слишком живой декорацией к моим личным похоронам.

Священник, которого привезли, был старым, с дрожащими, покрытыми пигментными пятнами руками и потухшим, невидящим взглядом. Он торопливо, почти невнятно пробормотал положенные слова, будто спешил поскорее закончить и получить оплату. Его голос сливался с журчанием воды.

Я стояла, уставившись в каменную плитку пола, чувствуя невыносимую тяжесть кольца на пальце. Когда священник, кашлянув, спросил: «Согласна ли ты, Эмили, взять этого человека в мужья…», мои веки сами поднялись. Мой взгляд встретился со взглядом Роберта. Он смотрел на меня не с триумфом, не с высокомерием. Его взгляд был сосредоточенным, почти болезненно интенсивным. Как будто и для него эти минуты были тяжким испытанием. Как будто он ждал, что я сорвусь, закричу, упаду, сделаю что-то, что разрушит этот хрупкий, жестокий спектакль.

«Согласна ли ты?»

Слово «да» вырвалось из моих губ. Оно прозвучало хрипло, чуждо, тихо, но его было достаточно. Я не соглашалась. Я капитулировала. Но для церемонии этого хватило.

Он надел мне второе кольцо – простое обручальное – поверх того ослепительного бриллиантового монстра. Двойные оковы. Когда священник объявил нас мужем и женой, Роберт наклонился. Его губы коснулись моих. Поцелуй был быстрым, сухим, абсолютно формальным, лишённым какого-либо чувства. Но в тот самый миг, когда наши губы соприкоснулись, его рука сжала мою. И это было не сдавливающие, не больно. Это было… крепко. Твёрдо. Как будто он не просто держал мою руку, а держался за меня. Как за якорь.

Всё закончилось меньше чем за двадцать минут. Свидетели – Глеб и ещё один суровый мужчина – молча кивнули и удалились. Священник, получив из рук Ирины толстый конверт, быстро и неловко скрылся. Мы остались одни среди этой буйной, не замечающей нас растительности.

– Пойдём, – сказал Роберт. Его голос был непривычно тихим, без обычной повелительной интонации. – Ужин ждёт.

Он повёл меня не в главную столовую, которую я видела лишь мельком, а в небольшую, уютную комнату, о существовании которой даже не подозревала. Комнату с низким потолком, тёплым деревянным полом и настоящим, живым камином, в котором весело потрескивали поленья. Стол на двоих был накрыт прямо у огня. Простая скатерть, пара толстых свечей, скромный букет полевых цветов в глиняном кувшине. Еда выглядела домашней: запечённая курица с травами, овощи на гриле, тёплый хлеб.

Он придержал для меня стул. Жест был светским, автоматическим, но в контексте всего, что произошло между нами, он казался сюрреалистичным, почти пугающим в своей обыденности. Мы сели. Он налил мне вина из графина.

– Выпей. Оно согреет и немного… снимет напряжение.

Я послушно поднесла бокал к губам. Вино было тёплым, пряным, с лёгкой сладостью. Оно действительно разлилось приятным теплом.

– Я знаю, что сегодня было тяжело для тебя, – начал он, вращая свой бокал, глядя на играющие в вине блики огня. – Я не жду благодарности или радости. Я иллюзий не строю. Но это свершилось. Юридически, социально, перед лицом… чего-то высшего. И теперь мы – вместе. Связаны.

– Как тюремщик и заключённая, – вырвалось у меня, горько и резко.

Он поморщился, будто от внезапной физической боли.

– Не только. Хотя я понимаю, почему ты так думаешь. – Он отложил вилку, сложил руки на столе. – Эмили, я… я не знаю, как быть другим. Мой мир, тот, который я сам для себя построил и в котором выжил, – это мир чистой силы и тотального контроля. Так я дышу. Так я правлю. Я не умею… ухаживать. Просить. Уговаривать. Я привык брать то, что хочу. И я захотел тебя. Просто и без обиняков.

Это признание, грубое, прямое и беспощадное к нему самому, повисло в воздухе между нами, густея от тишины и треска поленьев.

– И ты испортил всё, – прошептала я. – Ты превратил это в насилие. В грязную сделку. В похищение.

– Да, – согласился он без тени колебаний. – Я испортил самое начало. И я не могу это отменить, как не могу отменить закон всемирного тяготения. Я действовал в рамках тех инструментов, что у меня есть. Но… – он сделал паузу, подбирая слова, что для него было редкостью, – я могу попытаться сделать так, чтобы то, что будет после, не было лишь продолжением этого начала.

– После чего? После того как ты публично выпорол меня, как непослушную рабыню? – мои слова были отравлены всей накопленной болью и унижением.

Он вздрогнул, и я ясно увидела, как что-то тёмное и болезненное – стыд? – мелькнуло в глубине его глаз. Быстро, мгновенно, но он не успел это скрыть.

– Это была необходимость, – сказал он сдавленно. – Жесткая, неприятная, но необходимость. Чтобы ты на физическом, животном уровне поняла правила. Чтобы ты выжила в моём мире, не совершая в будущем гораздо более фатальных ошибок. Следующая твоя попытка бежать могла бы закончиться для тебя не болью, а смертью. И не от моей руки. От рук тех, кто считает меня врагом. Ты – моя слабость, которую они с радостью используют. – Он произнёс это с такой леденящей, бесстрастной уверенностью, что по моей спине пробежал холодок страха, куда более глубокого, чем страх перед ним. – Я предпочту видеть тебя живой, покорной и даже ненавидящей меня, чем мёртвой и на секунду почувствовавшей свободу.

Он помолчал, давая мне осознать смысл его слов. Потом, медленно, как будто преодолевая сопротивление, протянул руку через стол. Не чтобы схватить, не чтобы принудить. Ладонь была открытой вверх. Уязвимой.

– Я не прошу прощения. Это было бы лицемерием. Я не прошу забыть. Это невозможно. Но… дай мне шанс. Дай шанс показать тебе, что быть моей женой – это не только цепи, клетка и боль. Что может быть… что-то ещё.

Я смотрела на его руку. Сильную, с длинными, ухоженными пальцами, на которых теперь сверкало простое платиновое кольцо. На руку, которая могла держать ремень с такой сокрушительной силой. Которая сейчас лежала безоружной, предлагая не пакт, а… перемирие. Это был жест. Первый за всё время жертвенный, рискованный жест с его стороны. Жест, в котором была крошечная, тщательно скрываемая, но уязвимость.

Я не положила свою руку в его. Мои пальцы сжались в кулак на коленях под столом. Но я и не отдернулась, не проигнорировала его полностью. Я просто смотрела на эту протянутую ладонь, чувствуя, как в душе что-то клокочет и сопротивляется.

– Почему я должна верить хоть одному твоему слову сейчас? – спросила я тихо.

– Потому что у меня больше нет причин лгать тебе, – ответил он так же тихо. – Ты уже моя. По всем законам – и человеческим, и, как сегодня выяснилось, божьим. Тебе некуда деться, и я это знаю. Я мог бы просто запереть тебя и приходить, когда захочется. Но я этого не делаю. Я здесь. И я говорю. Возможно, это единственное доказательство искренности, на которое я способен.

Он убрал руку, когда стало ясно, что я не приму её. Ужин продолжался почти в тишине. Он не пытался больше что-то говорить, убеждать. Он просто ел, изредка бросая на меня взгляды – не оценивающие, а скорее… наблюдающие. И я, к собственному изумлению, медленно, но съела почти всё, что было на тарелке. Может, от нервного истощения. А может, потому что в его грубых, неуклюжих, но откровенных словах была какая-то страшная, исковерканная правда. Правда о нём. О его мире. И о той ловушке, в которую мы попали оба.