Вероника Покровская – Тень монаха (страница 9)

Яна в спортивном костюме поправила бейсболку задом наперед, повесила на плечо дорожную сумку. Она охотно шла следом за Лерой Андреевой. На бледном лице Леры, выражавшем недоумение, промелькнула усмешка.

– Яна, ты уж там в колонии не вздумай шить жилетки для котов.

В ответ Яна лишь ухмыльнулась, вспомнив историю с Барсиком. Затем, похлопав Леру по плечу, сказала:

– А ты, Валерия Петровна, там много не умничай. Достала ты всех, охраняющих нас. Учишь всех уму-разуму. Видишь, решили и от тебя избавиться. Ну и что оттого, что у тебя два высших образования. Зато мы вместе едем… – И глубоко вздохнув, добавила: – Неизвестно куда.

– Правда, неизвестно, – многозначительно произнесла Лера, подчеркивая трогательную загадочность, и покачала головой в задумчивости.

Лера Андреева была постарше Яны Шумилиной на пару лет и пониже ростом на полголовы. Длинные, густые волосы пшеничного цвета аккуратно причесаны и собраны в хвост, джинсовый костюм плотно облегал взбитую фигуру. Она всегда держалась непринужденно, как преуспевающая бизнес-леди. Её фирма занималась пескоструйной очисткой труб. Не смогла выполнить договорные обязательства, помешал дефолт, начавшийся в две тысячи восьмом году, завели дело, посадили. За её деловыми манерами угадывалась некая тревога, которую неосознанно улавливали окружающие.

– Ты так сказала это, что у меня дрожь по коже, что-то предчувствуешь? – трагическим тоном спросила Яна.

– Успокойся, все будет нормально, – буркнула Лера.

Хотя сон, не выходивший из головы, верно, он был вещим, не давал покоя, но этим она ни с кем не делилась, лишь её поведение тревожило окружающих. Леру все уважали, она деньги умеет делать. Крупные и выразительные черты лица, чуть раскосые глаза выдавали в ней след удмуртского происхождения.

Посреди камеры, в которую всех благополучно привели, стояла коробка с провиантом в дорогу.

– Вот вам сухпайки, можете брать сколько пожелаете, – командным голосом произнесла сопровождающая и закрыла камеру.

Галеты, чай одноразовый, сахар, каша быстрого приготовления аккуратно лежали в маленьких белых коробочках из картона. Тут все женщины гуськом направились к провианту. Некоторые брали по два-три пайка.

Бросив сумку на скамейку, прикрепленную по всему периметру камеры, Яна из интереса тоже рванула за пайком.

– Лера, тебе брать? – спросила громко, скорчив лёгкую гримасу отвращения.

– Я что, голодная, что ли? У меня в сумке еды надолго хватит.

Яна из приличия все-таки взяла два пайка и села рядом с Лерой. Закурила.

– Ты не куришь?

– Нет, никогда не курила и не собираюсь, – ответила резко.

– Лера, ты нервничаешь?!

– Перед дорогой волнуюсь.

Яна с любопытством уставилась на сердитую Леру.

– Ну, Лера, что с тобой? Может, ты чувствуешь что-то?

– Яна, попомни мои слова. У нас сроки примерно одинаковые. Через годика так полтора мы по УДО уйдем. Сейчас ввели социальные лифты. По федералке было послабление, сроки многим сократили.

– Ага, амнистию обещали, – нетерпеливо проговорила Яна.

– Обещали, да не дали, но сроки все равно многим скостили. И то легче, – вздохнув, спокойно констатировала Лера.

Услышав про амнистию, одна из заключенных женщин воскликнула:

– Девки, а амнистия бывает. Это правда. Я пять лет назад ушла из зала суда по амнистии. Причем, всё сразу снимают. Никакой тебе судимости. Сейчас я снова первоход.

– Я думала, про амнистию все брехня… – с недоверием и грубоватым тоном бросила реплику тучная тётка, сидевшая с краю.

Когда все формальные процедуры завершились: медицинский осмотр, досмотр вещей и просчёт заключенных, всех наконец вывели во двор тюрьмы к автозакам.

– Женщины, заходим по одной, не толкаемся, заполняем задний отсек, вещи складываем под скамейки, – менторским тоном командовал сопровождающий.

– Когда задний отсек заполнится, тогда будете в передний отсек садиться. Понятно, да?

Стояла сентябрьская ночь. Под куполом звёздного неба было так приятно, что по телам всех женщин пробежало неподдельное волнение. Они смотрели друг на друга с глубоким состраданием.

В глубине автобуса было темно. Этапируемые усаживались поочерёдно. Когда Яна оказалась внутри отсека автозака, её охватил озноб. Вскоре все обостренные чувства перешли в некое смирение. Пробежав оценивающим взглядом по лицам, Яна поняла – никому не безразлично происходящее здесь. Волнение переросло в колкие, едкие реплики.

Автозак прибыл на железнодорожный вокзал, на участок, где прицепляли вагоны. Когда его двери открылись, изумлению женщин не было предела. Кровь в жилах стыла до онемения.

С одной стороны округа была оцеплена охраной с деревянными лицами, с автоматами в руках. Осуждённые мужчины в наручниках сидели на корточках и были соединены друг с другом единой цепью. Но при этом они должны умудриться каким-то образом тащить свои сумки.

С другой стороны виден кусок освещённого перрона. В воздухе очаровательный запах теплой осени и совсем рядом запах свободы.

Яне вмиг показалось, что она играет роль в художественном фильме про войну с фашистами.

– Крепись, – утвердительно произнесла Лера при виде сконфуженного лица Яны.

Реальность отдавалась многократными ударами в их сердцах. Подлинная тревога и напряжение, охватившие всех женщин, вдруг начали переходить в другое эфемерное состояние – в напускное, этакое безразличное равнодушие. Причудами человеческого поведения, видимо, руководят ангелы с небес, которые не позволяют самоуничтожения в курьезные и сложные моменты жизни. Нечто бессознательное только и может помочь в такой миг.

Между тем руководитель конвоя обратился к женщинам:

– Такая просьба: будете вести себя дисциплинированно, наручники надевать на вас не будем. Хорошо, девчата?!

В ответ женщины невольно успокоились. В знак согласия дружно покивали головами.

Таким образом, конвой сопроводил заключенных к вагонзаку, который попросту кличут столыпинским вагоном, очевидно, в честь российского реформатора в области сельского хозяйства Петра Столыпина, подметила всезнающая Лера. Купейный вагон: со стороны, где сидят заключенные, глухая стена без окон и пресловутые решетчатые двери камер-купе.

Когда за последним заключенным затворилась дверь, конвоир прошёл по вагону с объявлением:

– Так, когда тронемся, будет кипяток, приготовьте свои одноразовые стаканы.

– А туалет? – спросила громко одна особа.

– Успокойтесь, и туалет будет. Выводить будем по одной, мадамы, понятно сказал? – растягивая слова небрежным тоном, ответил конвоир.

– А нас? – выкрикнул паренёк.

– Ну не в штаны же будете, и вас выведем, – произнес с сарказмом.

Постукивая колесами, поезд мчался в сторону Самары. В прицепном столыпинском вагоне ехал спецконтингент. Ехали не по доброй воле. Им просто меньше повезло в этой жизни – карма такая.

Постепенно расслабились, и всё же напряженная атмосфера в вагоне сохранялась. Женщины находились в первом и третьем купе. В остальных отсеках располагались мужчины.

Чтобы смягчить обстановку и придать легкость пути, Яна из третьего купе, обращаясь в первое, воскликнула:

– Маша, спой, а!

Маша молчала. Не дождавшись ответа от неё, Яна обратилась к конвоиру:

– Гражданин начальник, мы щас споём, не возражаете?

– Да пойте, мне-то что?

– Ну, в натуре, девчонки, спойте, а, разрешили, – уже нетерпеливо выкрикивал из соседнего купе мужской голос.

– Яна, может, не будем шуметь? – запротестовала Лера, дергая подругу поневоле за руку.

– Мы с ней в одной хате были. Ты знаешь, как она поет, вся тюрьма плакала, – восторженно произнесла Яна.

– Маш, начальство разрешает, пой, – поддерживали её соседки по купе.

Соседки Маши по купе заметили, как на круглом лице черноглазой Маши появилось вдумчивое выражение, и все представили трагическая картину из её жизни.

– У нее 105 статья, тяжелая, убийство. Брата зарезала ножом. Дочь у неё была, приемная. Брат на голову больной. Пьяный полез насиловать, уже не впервой. Так она рассказывала, – заговорщически объясняла Яна всем в купе. – Если раньше она всячески изощрялась, отвлекала его, а в последний раз не пожелала терпеть, не смогла… – Яна вздохнула. – Сама же вызвала скорую и ментов, но уже было поздно. Услышала последние слова брата: «Маша, ты меня всё-таки убила…» А Машка представляете, что ему ответила: «Я тебя убила с любовью…»

Вдруг Маша запела. Она начала так проникновенно петь, словно бросая откровенный вызов своей измученной душе.

Я не ною о судьбе,

Лучшее храня в себе…