Вероника Покровская – Тень монаха (страница 10)
Голос её разрывал сердца слушающих на части. Тяжесть содеянного откликалась в душах. Пропетые ею слова песни:
…привыкая к боли ран…
Пронзили острее, чем тот нож, который смертельно вонзился в сердце её брата.
Закат разлился по залу. Слушая Яну, Олег воображал, как сестру везли в столыпинском вагоне в женскую колонию, бывший Спасо-Преображенский мужской монастырь. Без всякой жалости он смотрел на Яну, внутри сознания неожиданно пошли фразы из первой страницы повести «Схимник», над которой начала работать его жена. И вдруг с изумлением сравнил с ней Матвея, будущего монаха, добровольно шедшего в иноки в тот же самый монастырь, куда везли женщин отбывать срок. А Матвей действительно шёл в монастырь, только в девятнадцатом веке, а женщин везли в двадцать первом, причём в тот же чертог. По-другому Олег не мог назвать это заведение. Разница лишь в том, что Матвей шёл по потребности души, по вере, по своей воле, а женщин везли не по доброй воле. Кому-то послушание, а кому-то наказание… Олег ужаснулся от этого сравнения. Он ловил преступников, предъявлял сроки, а сестра нарушала закон. Сестра, сидевшая напротив, перестала для него существовать.
Ведь они росли в одной семье и родились от одних родителей, а как по разным путям – противоположным – повела их жизнь. Олег рос совсем не похожим на заводную сестру, раздражённую, никому не дающую покоя. Наоборот, он был склонен к уединению, никого не доставал. Может, есть какая-то программа и у каждого своя роль? Или всё-таки законы мироздания так глубоко скрыты, что наше сознание не может до них достучаться, и каждый несёт свой крест, который ему по плечу? Из размышлений Олег понял главное, что всё строится на любви и ради любви люди идут на жертвы. Если бы любовь была гармоничной, не эгоистичной, никто бы не совершал ради неё преступления: мужья не убивали бы жён, а жёны мужей…
Всё это было странно для понимания, хотя он дал свободу своему сознанию. На чём же зиждется судьба каждого человека? Олег снова мысленно вернулся к Матвею, который, как ему объясняла Надя, своей жизнью совершил настоящий подвиг.
Глава 4
Обитель
Отец Нифонт, слушая крестьянина Матвея, удивился его мужеству, твёрдому намерению жить в непрерывных молитвах Отцу Небесному, даже уйти в отшельники…
– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь. И час сей приидет, сын мой. На всё воля божья… – многозначительно промолвил настоятель.
После благословения на пребывание в монастыре отец Нифонт, имея мягкость характера и опытность духовной жизни, благословил его на искус жить к иночеству и на первое послушание.
– Послушник Ефим проводит тебя к часовне, что за округой монастыря, к источнику, поклонишься там иконе Божией Матери «Живой источник». Ознакомишься с нашей обителью. Брат Ефим у нас давно прижился и долгое время послушается на кухне. И дрова заготовит, и котлы почистит, и повару поможет. Много трудится, безропотно… и спит всего пару часов: на сундуке вздремнёт. Правда, есть у него одна черта недобрая – изредка табачок нюхает. Оправдывается, что в тайне от других и соблазном для других не бывает.
Получив разрешение настоятеля на сей поступок, с особым трепетом Матвей, будучи осенён крестным знамением, поцеловал руку отцу Нифонту, тем самым лобызая невидимую руку Христа Спасителя, ведь священник своими руками на литургии приготавливает святые дары.
Матвей прошёл несколько шагов по дороге в сторону ворот и услышал спешную суету за спиной. Догадался сразу же – брат Ефим. Вместо приветствия Матвей услышал слова Священного Писания:
– Мудрость мира сего есть безумие пред Богом…2
– Ты-то будешь брат Ефим, что ли? Хоть я незряч, но запомню шаги твои.
– И сырые дрова загораются, за терпение Бог даст спасения… – ответил Ефим, затем продолжил: – Ещё день на дворе, скоро вечерня настанет. Неподалёку эта часовня, успеем.
Матвей повернулся к Ефиму и провёл рукой по лицу, нащупал кафтан из самодельного сукна.
– Зипун?!
От неожиданности Ефим немного растерялся, содрогнулся, о чём Матвей догадался, и в этот миг его лицо просияло второй раз за день. Чтобы не показывать своего страха перед этими чуткими руками, Ефим весело ответил:
– Хм, я его никогда не снимаю: ни летом, ни зимой. За то меня миряне чудаком кличут. Но подвигов пророческих я не совершаю. – На слове «пророческих» он сделал акцент, продолжая изучать лицо нового члена монастырского братства.
Они вышли из ворот обители на дорогу и направились в сторону дубравы. Однако Матвей почувствовал себя несколько усталым, пошатнулся, замедлил шаги. Ефим, по-видимому, заметив блестевшие капли холодного пота на его лбу, тут же поддержал:
– Расслабел? Терпи, брат. Вода из родничка исцелит. Она там через крест проистекает. Так сотворил предыдущий настоятель отец Аполлинарий.
Матвей превозмог себя и двинулся в путь, а Ефим продолжал посвящать спутника в глубины жизни обители.
– Он прибыл, сказывали братья, из Глинской Богородицкой пустыни и возведён был в чин игумена епархиальным владыкой. И человек-то был искушённый тяжким опытом иноческой жизни. В особенности он упрочил годовой круг богослужения.3
Матвей чутко внимал монотонной речи послушника Ефима, ему особенно стал интересен порядок молитвенных служб. Матвей остановился, взяв Ефима за плечо.
– Сказывай про службы.
От такой напористой неожиданности Матвея Ефим отскочил в сторону и предупредил:
– Ты впредь так не делай. Бесовское это дело. Испугал меня. Хоть я и не из пужливых, бывалый моряк, рекрутскую повинность отбывал…
– Не буду, – ответил Матвей твёрдо, а самому стало интересно, что же могло привезти Ефима в монастырь к братьям, какая же жизнь была у него в миру. Правда, расспрашивать не стал.
– У нас утреня начинается в полночь. В пять часов утра следует акафист. А вот литургия читается в восемь часов. Скоро вечерня, в пять, а повечерие в восемь. Под воскресные и праздничные дни творится всенощная, и такое знаменное пение звучит, аж душа возносится высоко, к самим ангелам небесным.
Матвей, услышав про песнопение, вспомнил добрую матушку Евдокию, сопроводившую сюда. Ведь она говорила, что певчая. Услышал внутри себя это пение, будто наяву, и тут же свет Божий снизошёл на него с такой силой, что Матвей увидел всю округу монастыря так явственно, словно совсем зрячий, как настоящие видящие люди, а может быть, в более пронзительных и свежих окрасах с неким божественным свечением, что зрячим-то это и не дано. Такое с ним происходило иногда, но об этом он никому не ведал. Его посещало состояние тихого восторга. И тогда ему открывалось особое зрение.
Матвей остановился и замер в блаженстве от внутреннего ощущения красоты округи. Среди степного Оренбуржья такой оазис природной благодати: и лес тебе, и гора, и воды, и роднички, и цветы, и ягоды, в озере карасики. Вот поистине райский уголок…
Матвея в реальность вернул хриплый голос Ефима:
– Отец Аполлинарий, сказывали, из губернии харьковских мещан.
Дабы Ефим не заметил такого редкостного состояния Матвея, он спешно подключился к разговору, но в мыслях себя тут же осёк: «Ох, уж соблазнился красотой земной, а ведь всё божье творение…»
– Малоросс, видать…
– Видать, так.
– Ещё скажи о нём.
– Так вот, сказывали: даже старался приучить себя к ночному бдению ради избегания искушений на грех и ради бодрствования на молитве, сказывали, привязывал себя длинными волосами к стулу, на котором успокаивался от трудов дневных. Как только задремлет и покачнётся, стул-то и дёрнет его за волосы. Проснётся отец Аполлинарий, побудит своего ученика-послушника и как начнёт с ним класть поясные и земные поклоны с молитвами.4
– Какой ревнитель был отец Аполлинарий! – тепло восхитился Матвей.
Ефим продолжал свой монотонный сказ:
– Наш нынешний отец Нифонт прибыл в обитель вместе с отцом Аполлинарием. До самой кончины Аполлинарий был другом и сотаинником ему. Погребён отец Аполлинарий в нашей обители.
Они ещё шли по роще. Молчали некоторое время. Дубы испускали смолистый аромат.
– Что ни дуб, то тулуп… – ворчал Ефим.
Любил же он всё присказками, поговорками говаривать. Видимо, присказки его отвлекали.
Наконец дошли до часовни.
Матвей мысленно молился и жадно пил, часто припадал к воде, чудной на вкус.
– Мы с тобой прибыли к юго-западной стороне, к часовне. Здесь в дни праздника совершается чин водоосвящения, – объяснял так подробно Ефим, чтобы запомнил будущий незрячий инок.
Ефим когда-то на корабле был приставлен к румбе компаса, потому чётко ориентировался в сторонах света. И про себя размышлял: «В отличие от предыдущих незрячих, живущих при монастыре, этот, похоже, будет и покрепче всякого зрячего».
После таких размышлений он испуганно глянул на Матвея, кабы тот его мысли не прочёл, и удивился выражению лица подопечного, на котором открыто отражался покой.
– Господь долго хранил и сотворял воду в земле, теперя она родником выходит к людям. В руке Господа и глубины земли, и вершины гор… – размышляя, промолвил Матвей вслух.
Если Ефим насыщался красотой глазами, то Матвей в бытности довольствовался звуками и запахами в разы сильнее и ярче, чем зрячие.
Затем, помолившись ещё раз, омыл лицо водой, втянул глубоко воздух. Промолвил вслух:
– Яблони где-то рядом.