Вероника Покровская – Тень монаха (страница 5)

Вдруг озарило: «Он пришёл в монастырь в полдень! И на моих часах сегодня было двенадцать дня, когда я подходила к могилке старца…» В голове Нади продолжал звучать монолог Анатолия Ивановича: «В ночь, когда старец скончался-таки, мы проснулись от благоухания божественного, которое стояло на всю камеру. Потом было чудо, свет выплескивался из каждого угла камеры. Знамение такое вот было. Таки душа старца с нами распрощалась. Даже начальник тюрьмы сказал, мол, умер не простой человек, а святой. Признал-таки. А как не признать? Ежели за пару недель до смерти начальник-то сам обратился к старцу с просьбой жинку его излечить, мол, помирает, помоги, мол. А старец подал ему кружку с баландой, которую только принесли. Пил он из неё. На, мол, благословил, пусть выпьет, выправится. Начальник-то не сразу поверил, но кружку взял-таки. Так вот…»

И Надежда Александровна Корнилова полностью погрузилась в историю жизни старца, которую ей предстояло исследовать и поведать миру.

Тут и родилось название повести – «Схимник».

Глава 2

Путь в монастырь

Лето 1886 года

Верхушка лета, как она есть, наступили тёплые дни1.

Полуденная жара по отлогому склону Атаманской горы опускалась к мужскому монастырю, попутно захватив несколько сёл, находившихся вблизи обители, а также видневшийся чуть вдали красивый уездный городок.

Мужик лет тридцати шёл не спеша по пыльной дороге, частенько постукивая посохом. Путь его стелился среди небольших деревень, полей с колосившейся рожью возле леса. Под осторожными шагами кожаных сапог пыль клубилась облачками и хрустела, словно сахарный песок.

Эх-хе-хе, с каждой поступью сотрясалась его шелковистая борода, лицо было наполнено одухотворённой решимостью, а незрячие глаза безотчётно устремлялись в небо. Шёл и шёл, иногда прищёлкивал языком: щёлк-щёлк, тогда звук глухой или раскатистый бежал впереди него, отражаясь, возвращался, давал ему понимание об окружающем пространстве. Это он перенял у летучих мышей, живущих в темноте. Глубокие раздумья не оставляли его.

Перед глазами время от времени появлялись белёсые искры, к которым он давно уж привык; разбегающиеся всполохи переходили в бесцветную пустоту, зато слух и внимание обострились и срабатывали с таким усилием, что удавалось ощущать и слышать одновременно, многозначаще.

Порою лицо обдавала приятная волна тёплого ветра, навевая воспоминания. Он мысленно навсегда прощался с мирской жизнью, с родителями, с односельчанами, а вот сестру Татьяну так разом из сердца вырвать будет ох не просто. Но желание жить иноческой жизнью, беззаветно предаваясь подвигу, молитве, несмотря на сильную привязанность к семье, не давало покоя его измученной душе. В конце концов сестра, сама того не ведая, и привила ему любовь к Богу. В голове, как в граммофоне, звучал её тёплый голос, читающий вечерами Священное Писание, а тело неосознанно вспоминало ощущение от прикосновения её рук, которые гладили спину и приносили покой.

Она обучалась грамоте в школе для крестьянских девочек при сельской церкви, в соседнем селе. Ей частенько приходилось добираться туда пешком. Отец берёг лошадь для работы в поле и отказывался подвозить её в школу на телеге. Татьяна усердно училась чтению, письму, первым действиям арифметики, сельскому домоводству и основам Закона Божия. Вот заодно и учила грамоте незрячего брата Матвея, что самой было интересно, как это получалось. Его пальцем водила по столу, по полу, очерчивая буквы, фигуры геометрические, например, треугольник, квадрат. Иногда рисовала букву на его ладони, и она впечатывалась в него, тогда он будто сам становился этой буквой. С рождения молчаливый Матвей редко бывал резвым и весёлым, но и угрюмости в нём не наблюдалось, при этом обладал хорошей памятью и сообразительностью.

Таня, общаясь с ним, старалась всё ему описывать: «Яйцо круглое, скорлупа хрупкая, в центре яйца желток, а вокруг белок…»

Особенно сестра радовалась, когда в деревне появлялся офеня, бродячий торговец, она выпрашивала у отца три копейки на лубочные картинки. Неохотно, но отец позволял единственной дочери купить картинку календаря с главными религиозными праздниками или текстом молитв. Ей нравилось ими украшать стены избы. Хотя офеня не часто появлялся в деревне, но как-то Татьяна умудрилась купить при его очередном появлении лубочную картинку святого изображения с Ильёй Муромцем преднамеренно для брата. Он помнил, как водил пальцами по грубоватым штрихам рисунка, по нанесённым ножом углублениям и по-своему, не зная шрифта Брайля, осязал картину. Навряд ли это имя ему было ведомо, но сестра сказывала, что некий француз изобрёл азбуку для незрячих и что с помощью неё даже начали печатать журналы для слепых в России. Матвею было отрадно осознавать, что сестра чувствовала его душу как никто другой и искусно скрашивала его нелюдимость, особенно когда рассказывала былину про героя Илью Муромца, богатыря силы и духа. О ратных подвигах воина и монаха Илии, чудотворца Муромского из Владимирской губернии, который из-за немощи ног не мог ходить много лет и, живя в смирении и молитвах к Богу, чудесно исцелился. Свою богатырскую силу Илия пронёс через всю жизнь как драгоценный дар, принадлежавший не лично ему, а всему русскому народу, и в конце упокоился в монашеском чине в Киево-Печерской лавре. От этой лубочной картинки и под влиянием той былины, того чудотворца Муромского Матвей внутренне уже был готов отрешиться окончательно от мирской жизни и начал помышлять об иночестве.

Матвей шёл, и его сопровождал мягкий голос Татьяны, читающий текст лубочной картины: «Сильный Храбрый Богатырь Илья Муромец выезжает из Чернигова на Киев, подъезжает из брянских лесов, в тех лесах жил на двенадцати дубах Соловей-разбойник, который не пропускал ни конного, ни пешего своим посвистом. Вот он увидел Илью Муромца…»

Однажды, когда он ещё был парубком, сестра скомандовала: «Опусти веки!» и тут же придавила их с такой силой, что внутри заиграли разноцветные блики. Поначалу это вспугнуло Матвея, он даже было обиделся на неё, но затем стало явственно и ясно, что все цвета увидел внутри себя в виде непонятных разноцветных проблесков. Тогда он начал на ощупь учиться различать цвета: трава зелёная, как вся природа летом, сарафан Татьяны красный, как огонь, репа жёлтая, как солнце, вой ветра серый, как туман.

– А небо цвета какого? – спросил он однажды.

– Цвета водной глади, – ответила сестра и тут же отвела его на берег реки.

После такой проказы сестры, долго размышляя, пришёл к выводу: Бог создал нас такими, что внутри нас имеется всё, что нужно для жизни, а может, и поболее…

И сокровенные тайны сотворения мира начал обдумывать в своих размышлениях и обнаруживать некоторые сходства. Сестра была для него всем: глазами, поводырём, да таким толковым, что он всегда знал, куда идти, и никогда не спотыкался. А сегодня как раз тот день накануне Петрова праздника, когда односельчане ходили караулить солнце на околицу, жгли костры, девушки выбирали суженного, гуляли до рассвета, вот именно в тот день, десять лет назад, Татьяна и наметила себе жениха, смиренного… да чтобы не был пьяницей и руки не распускал… Теперича у неё муж имеется и народились дети, потому и прощаться с ней не трудно.

Эх-хе-хе, важную роль в его жизни сыграла сестра, ещё не предполагая, что и в грозном будущем она станет ему опорой…

А пока он шёл в монастырь и был в таком упоении, что не мог сдержать слёз от предвкушения, что вот-вот ступит его нога на землю благодатную, так он близок к братии, втайне надеясь, что его примут: прошёл слух, что на их попечении уже содержались незрячие люди. Потому сам и попросил отца и матушку, чтобы ближе к монастырю отвезли.

Кафтан из домотканого чёрного сукна, синяя из обыкновенного холста рубашка выдавали в нём выходца из семьи обеспеченного простолюдина. Время от времени он поправлял картуз. Издали долетали игривый шум полей, бегущее журчание ручья, привольное порхание птиц, стрекотание кузнечиков. Откуда ни возьмись появился приблудный пёс и ткнулся носом в его ногу.

– Ах ты, то есть будешь божья тварь… – Матвей наклонился и приласкал лохматого животного.

Рядом волнами набегал шум, по той же дороге чинно шли паломники, да так говорливо, что в его голове стоял гул, будто рабочие пчёлы с обножкой стремились в улей. Шли с бедами, с огорчениями, а то и с благодарностью к старцам. Среди них были и бедняки, и богачи. Спешили заполнить обитель, искали утешения, может, какого-либо наставления. Всё это создавало гармонию Великого праздника в перезвон с колоколами, доносившимися изо всех храмов сей округи.

– Матвей! Это ты-то будешь? – вдруг кто-то окликнул его и положил руку на плечо, хотел было развернуть, но Матвей удержал руку незнакомца, потрогал тыльную сторону, прощупал пальцы.

– Фома Косой. Признал я тебя.

– Не поопаслился, срядился один, не сказал никому? С самой Ивановки идёшь?

– Раздумывать уж некогда, меня не удержишь. Мои батюшка и матушка помогли. Запрягли лошадь, только и осталось увезти меня.

Фома Косой ускорил шаг, догоняя свою телегу медленно, переведя дыхание, позвал односельчанина:

– Айда в нашу телегу. Блукать будешь.

Матвей не видел ни потного лица Фомы, ни извилистых очертаний дороги, но всё чувствовал и знал, куда ступает нога его.