Вероника Фокс – Сводные. Нарушая границы (страница 11)

– Du bist genauso schlecht wie Hans jetzt, Finn. (Ты ничем не лучше Ганса сейчас, Финн.)

Этими словами я выстроила между нами с Финном новую стену недоверия. Я даже сбилась со счету, сколько раз так было, когда он, или я, вновь выстраивали эти стены, чтобы потом сломать и вновь быть рядом.

Но сейчас это ощущалось по-другому. Не дожидаясь ответа, я ушла прочь, в сторону, куда пошел Ганс.

Дошла, нет, добежала до шкафчиков и, открыв свой, взяла учебник для следующей пары, как на пол упала записка. Я быстро подняла ее, но руки дрожали, когда я зашуршала бумагой.

Среди формул по квантовой физике чьей-то рукой было выведено: «Прости».

Внутри все скукожилось от холодной дрожи. Это был почерк Ганса. Я машинально потянулась за своим гребанным списком и вписала в самый низ две строчки:

«Перестать врать Финну.»

«Перестать врать себе».

***

Финн не звонил. Его молчание висело в доме тяжелее, чем запах старой плесени в ванной. Я сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела, как дождь выписывает на стекле узоры, похожие на ребра Ганса – те самые, что проступали сквозь рубашку, когда он наклонялся поднять разлетевшиеся листки после драки. В горле застрял ком – не слезы, а нечто острее, словно я проглотила осколок хрустальной вазы, которую мы с Гансом разбили в семь лет, играя в мяч.

Телефон завибрировал, заставив меня вздрогнуть. Лия. Ее имя светилось на экране, как маяк в кромешной тьме, но я боялась поднести трубку к уху – вдруг она услышит, как внутри меня все трещит по швам?

– Halo! – ее голос прорвался в тишину, яркий, как вспышка фотоаппарата. Я зажмурилась.

– Привет, – выдавила я, чувствуя, как ноготь впивается в ладонь.

Тишина на другом конце была красноречивее слов. Лия всегда знала, когда я лгу.

– Ты как? – наконец спросила она, и в этом «как» прозвучало все: университетская драка, Финн, Ганс, тот поцелуй в субботу, о котором, кажется, уже шепчутся стены.

– Не знаю, – мой голос сорвался в фальцет. Я встала с подоконника и плюхнулась на кровать, откинувшись на подушки, будто они могли впитать ложь. – Всё сложно…

– Ганс подрался с Финном? – она выстрелила вопросом, как снайпер.

– Nein, – фыркнула я, представляя, как Ганс стоит в коридоре с окровавленными костяшками. Его взгляд тогда… Будто я была той самой вазой, которую он пытается склеить. – Это Финн подрался с Гансом.

Гул в трубке. Лия переваривала информацию, щелкая жвачкой – привычка, которая всегда меня бесила.

– Почему?

Воздух в легких внезапно стал густым, как сироп. Я представила, как говорю правду: «Потому что Финн назвал его "особенным". Потому что я не оттолкнула Ганса тогда. Потому что мы оба сломаны, как эти дурацкие кулоны-драконы, которые храмин до сих пор». Но вместо этого выдохнула:

– Я не знаю.

На заднем плане засмеялся Теодор. Звонко, беззаботно, будто его мир крутится вокруг оси из конфет и розовых облаков.

– Не переживай, – Лия перешла на шепот, словно мотая фразу, как клубок ниток. – Вы помиритесь с Финном.

Я прикрыла глаза, и под веками всплыл образ: Финн, вытирающий кровь с губ. Его пальцы дрожали тогда – впервые за столько лет отношений.

– В который раз? – спросила я, подняв палец вверх и проводя по воображаемым узорам, которых не было на потолке. За окном дождь сливал небо и землю в серую массу, похожую на мои мысли.

Лия вздохнула так, будто ей пришлось перетащить этот звук через Альпы.

– Ну, вам же не привыкать…

Я рассмеялась. Горько, как полынь. Наша "любовь" с Финном давно превратилась в безысходность: ссора – молчание – его букет роз – мои извинения за то, что «спровоцировала». Но теперь…

Теперь между нами стоял Ганс. Его тень была длиннее, чем коридор в доме отца, где мы когда-то прятались играя в прятки.

– Мне кажется, это конечная, – голос мой звучал чужим, будто его вырезали из старой магнитофонной ленты. – Мы больше не сойдемся.

Лия засопела, и я представила, как она ёжится на диване Теодора, укутанная в его гигантский свитер. Они – как два кусочка пазла, идеально подогнанные. А я… Я будто потеряла половину деталей где-то между поцелуем Ганса и этим проклятым списком дел.

– Лу, ты… – она запнулась, и я поняла – хочет спросить о Гансе. О том, почему его имя теперь звучит в моих сообщениях чаще, чем имя парня. Но вместо этого сказала: – Выспись. Завтра всё покажется проще.

Когда звонок оборвался, я еще долго лежала на кровати, стараясь отключить голову. Лишние мысли, как рой ос в голове, лишь делали мне больнее. А потом встала и достала список из сумки, уселась на кровать и перечитала его вновь.

Чернила пятого пункта – «Перестать бояться» – расплылись, будто бумага плакала.

Я прижала листок к груди, ощущая, как его края впиваются в кожу. За окном дождь стихал, оставляя после себя лужи-зеркала. В одной из них, искаженная рябью, отражалась я – с распущенными волосами, в растянутом свитере Ганса, который стащила тогда из его комнаты. На шее тускло поблескивал дракон.

“Завтра,” – прошептала я, прекрасно понимая, что это всего лишь самообман. Завтра мне предстоит сделать выбор, который изменит всё:продолжать ломать себя ради Финна или…или наконец-то прислушаться к своему израненному сердцу.

Внезапный свет от телефона разрезал темноту комнаты.

Сообщение от Ганса:

Придурок, 20:51

“Ты права. Это больше не повторится.”

Я зажмурилась, пытаясь представить его именно сейчас: как он сидит на краю своей кровати, держа в дрожащих пальцах окровавленный платок, и набирает эти слова, которые, как он думает, принесут облегчение. Но разве можно что-то исправить несколькими предложениями, когда между нами столько недосказанного?

Тишина в комнате густая, тягучая, как смола. Я лежу, уставившись в потолок, где трещины рисуют карту забытых миров – вот здесь, над кроватью, извилистая река страхов, там, у люстры, горный хребет невысказанных слов. Лунный свет пробивается сквозь жалюзи, рассекая темноту на полосы – тюремные решетки для моих мыслей.

Список лежит на тумбочке.

Он не просто лежит – он смотрит. Бумага, помятая в десятках карманов, пожелтевшая от прикосновений, будто впитала весь мой пот, все слезы. Я протягиваю руку, и пальцы натыкаются на холодный край рамки с фото – мы с Гансом в двенадцать лет, стоим у озера, оба в дурацких соломенных шляпах. Он держит лягушку, я корчу гримасу.

Тогда мы еще смеялись.

Тогда слово «сводные» не жгло язык как раскаленный гвоздь.

– Трус, – шепчу я в темноту, перекатываясь на бок. Простыня пахнет порошком, которым мать стирает все вещи – едкий, чужой. Но свитер Ганса, прижатый к животу, источает другой запах: древесный дым костра, что мы разводили прошлым летом, кисловатая нота его пота, сладковатый шлейф дешевого одеколона «Тайфун», который он упорно покупает, хоть я тысячу раз говорила, что пахнет он, как разорившийся ковбой.

Где-то за стеной скрипнула труба – долгий, протяжный стон, будто дом скулит от непрожитого горя. Я натягиваю свитер через голову. Слишком большой, он съезжает с плеча, обнажая шрам от ожога – тот самый, что я получила, выхватывая у Ганса чашку с кипятком, когда он в девятом классе пытался варить кофе для мачехи. Ткань грубая, колючая, но я вжимаюсь в нее лицом, вдыхая до головокружения.

Список.

Он шелестит, когда я разворачиваю его дрожащими руками. Чернила пятого пункта расплылись от капель, упавших тогда, в субботу.

«1. Хочу помириться с Гансом, ведь я всегда была сукой с ним.»

– Не просто сука, – бормочу я, проводя пальцем по буквам. – Ты лгунья. Трусиха.

Потому что могла сказать ему все в тот вечер, когда дождь стучал по крыше, а мы сидели под лестницей, плечом к плечу.

Могла не отдергивать руку, когда он поправлял мне волосы.

Могла…

Внезапно вскакиваю, спотыкаясь о разбросанные книги. Ноги сами несут к окну – распахнуть, вдохнуть ночь, выбросить эту проклятую бумагу в черную пасть улицы. Но пальцы сжимают подоконник так, что белеют костяшки.

Внизу, в луже под фонарем, отражается луна – кривая, разбитая, как моя решимость.

– Нет, – выдыхаю, прижимая список к груди. Бумага хрустит, словно смеется.

Возвращаюсь в постель, включаю настольную лампу. Свет желтый, больной, как кожа наркомана. Тени пляшут на стене – два профиля: один мой, второй… Его. Я щелкаю выключателем.

Темнота возвращается, но теперь она полна призраков: вот Ганс в четырнадцать, бьет кулаком в стену после ссоры с отцом. Вот он в шестнадцать, крадущийся ко мне в комнату с пакетом льда для моего распухшего глаза (подралась с девченкой в первый и последний раз).

– Черт, черт, черт! – бью кулаком в подушку. Перья взлетают, как снег в шаре-сувенире, что он подарил мне на шестнадцатилетие.

«Чтобы ты всегда могла устроить бурю, когда захочешь», – сказал тогда.

Идиот.

Достаю телефон. Экран слепит.