Вероника Фокс – Сводные. Нарушая границы (страница 10)

– Забудем, – бросил я, отчеканив каждую букву, как гвоздь в крышку гроба.

– Забудем, – эхом отозвалась Лу, но губы ее дрогнули, будто повторяли другое слово.

Я сделал шаг в сторону, и тут она резко вдохнула – порывисто, сдавленно.

Остановился.

Обернулся.

Она стояла, сжимая в руках ключи, на которых болтался брелок-дракон – точь-в-точь как наклейка на ее машине.

– Ганс… – начало ее звучало как трещина в стекле.

Но тут на парковку с визгом тормозов въехала группа студентов, заполнив её смехом и шумом открывающихся дверей. Лу отпрянула, и её лицо мгновенно приняло безразличное выражение.

– У меня лекция, – пробормотала она, швырнув в меня последний взгляд – смесь боли и надежды.

Так и остался стоять на парковке, смотря, как Лу отдаляется всё дальше и дальше.

Глава 4. Мария-Луиза

Университетский коридор гудел, как растревоженный улей. Я шла, уткнувшись в экран телефона, будто сообщения могли спасти от реальности.

Внутри лавой растекалось переживание и осознание того, что мы поцеловались с Гансом.

Почему? Что между нами произошло?

Я не могла найти внятный ответ в своей голове, и уж тем более в глазах Ганса. Когда я завернула за угол, то остановилась и вздрогнула. Он уже стоял у аудитории 307 – Ганс, прислонившийся к стене так же, как в пятнадцать лет прислонялся к косяку моей комнаты, когда просил помочь с алгеброй. Его пальцы нервно перебирали страницы конспекта.

Те же пальцы, что впивались мне в спину в субботу.

Я замерла, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам. Он поднял взгляд – и мир сузился до трещины стены позади него, до капли пота на виске, до того едва заметного шрама над бровью, оставшегося после нашей детской драки на заднем дворе…

Ноги сами понесли меня к Гансу, хотя я больше всего хотела развернуться и убежать прочь, скрывая стыдливость того дня.

Ганс вёл себя как обычно – отстранённо и сдержанно. Но теперь я видела в его взгляде нечто, похожее на мольбу о помощи, отчего сердце внутри странно ёкало.

Но этот взгляд… Ганс смотрел так, будто бы пытался испепелить внутри меня дыру.

– Ганс… – сорвалось с моих уст прежде, чем я успела подумать.

– Да?

Я не могла выразить ничего внятного, только мычала и запиналась. Слова не хотели вырваться наружу, словно боялись, что меня осудят. Но кто? Ганс сам поцеловал меня. Я до сих пор нахожусь в необъяснимых мне чувствах к нему, и к себе, и ко всему миру.

Что же тогда произошло?

– Лу! – Финн появился словно из-под земли, обвивая мою талию рукой. Его ладонь жгла кожу сквозь свитер. – Ты же не забыла, мы сегодня с тобой…

Он не договорил. Заметил, как я смотрю на Ганса.

– О, братец присоединится? – Финн фальшиво улыбнулся, сжимая мой бок так, что сперло дыхание. – Или вы опять в тихую играете в «сводные секретики»?

Ганс резко выпрямился. Конспекты рассыпались по полу, белые листы захлопали, как раненые чайки.

– Тебя это не касается, – прорычал он, но Финн уже был раззадорен.

– Фин, не надо, – пробормотала я, но не спускала взгляда с Ганса. Он уже злился. Я знала это, и мне меньше всего хотелось, чтобы эта злость вылилась наружу.

– А что касается? – Он шагнул ближе, прижимая меня к себе. – То, как ты пялишься на Лу? Или то, что ты всегда был папиным разочарованием, а теперь ещё и сестрёнку приста…

Ганс двинулся вперёда, как пружина.

Кулак врезался Финну в солнечное сплетение с глухим хлюпом. Тот захрипел, отпустив меня, но уже через секунду рванулся в ответ.

Они сцепились, как голодные псы: Ганс молча, с лицом, искажённым яростью, Финн – с хриплым смешком, будто это игра.

– Прекратите! – крик вырвался из горла сам, хриплый и чужой. Я втиснулась между ними, ладони упёрлись в грудь Ганса.

Его сердце билось сквозь рубашку, как сумасшедшее.

– Вы оба идиоты!

Финн отступил, вытирая кровь с разбитой губы. Его взгляд скользнул по мне, вдруг осознавший что-то:

– Ты… Ты переживаешь за него? – Он фыркнул, но в голосе зазвучала сталь. – Ну конечно. Ведь он же особенный, да?

Ганс вздрогнул, будто его ударили ножом. Это слово – «особенный» – отец всегда произносил с ядом, когда Ганс проигрывал школьные олимпиады. И теперь при любом случае, когда это слово произоноссится в момет его злости – Ганс может съехать с катушеке.

Финн это прекрасно понимал, а еще он знал, как довести Ганса. И Теодор знал. И я знала, но… Не хотела, чтобы Ганс теперь чувствовал себя ущемленным и чужим.

Между нами треснула стена, и я хочу разобрать ее по кирпичикам, чтобы достучаться до него.

– Финн, хватит! – я прошипела, но было поздно.

– Особенный, потому что мамочка сдохла, когда ты…

Удар Ганса пришёлся в челюсть. Финн рухнул на пол, опрокинув урну с мусором. Ганс стоял над ним, трясясь, с окровавленными костяшками.

В его глазах я увидела того мальчика, который в двенадцать лет разбил зеркало в приступе ярости – после того, как отец назвал его «никчёмным».

– Ганс, остановись! – я схватила его за руку.

Его кожа горела.

Он резко дёрнулся, вырвался, и вдруг его взгляд упал на мою шею. Там, под свитером, прятался кулон-дракон – парный к его.

В моем списке он тоже значился, как:

Пункт 14: «Выбросить символы прошлого». Не выполнено.

– Извини, – выдохнул он, подбирая конспекты. Его пальцы дрожали.

Финн поднялся, сплёвывая кровь.

– Schwanzlutscher (очень плохое ругательство – х….с), – проворчал он, но в его ухмылке появилась трещина. – Лу, пошли.

Я осталась стоять, разрываясь между ними. Ганс уже уходил, сутулясь, будто нёс на спине все наши невысказанные слова.

– Лу! – Финн дёрнул меня за локоть.

Я застыла, смотря в его глаза.

– Du hast Spaß, ja? (Тебе весело?)

– Was ist wie? (Что?)

Я сощурилась. Не могла понять, почему Финн решил, что может вот так вот с ничего взять и обидеть Ганса. Хотя где-то глубоко внутри себя я понимала, что ничем не отличалась от Финна, до субботы.

– Warum hast du das getan? (Зачем ты это сделал?)

– Он этого заслужил!

Я хотела влепить смачную пощечину Финну, но сдержалась. Вместо этого подавила в себе приступ тревоги и грусти и, выдохнув, сказала:

– Иди без меня, – вырвалась я, не узнавая собственный голос, и пошла в сторону Ганса.

Но Финн не отступал. Он крепко схватил меня за запястье и я не знаю, что со мной произошло, но я с размаху все-таки влепила ему пощечину.