Вероника Фокс – Сводные. Нарушая границы (страница 9)

– Подумай над этим, – проронила сводная, как бы давая мне понять, что она хочет разрушить стену между нами. Перенести границы ненависти в прошлое. Попробовать что-то новое.

Это меня и пугало.

Я остановился, подумав, но мысли путались. Обернулся, но Лу уже ушла, оставив меня одного.

Думаю, сегодня я тоже перегнул палку, чуть ли не откинув Лу от себя. Как прежде уже не будет, мы повзрослели. Но для чего Лу хотела со мной сблизиться? Что ей бы это дало? Ничего, только больший контроль надо мной.

Последняя молния сумки щелкнула с тихим приговором. Я замер на пороге, будто коридор внезапно стал пропастью. Сквозь приоткрытую дверь в комнату Лу просочился знакомый шлейф – жасмин, растерзанный горьковатым миндалем. Лу любила все напитки с миндалем, и даже миндальное молоко, от которого меня воротит до сих пор. Не помню, как ступня переступила запретную черту – будто невидимые нити впились в запястья, ведя меня сквозь ароматный туман.

Комната дышала застывшим временем. Те же обои с выцветшими ромашками, где мы когда-то углем рисовали драконов. Трещина на потолке, похожая на карту забытого королевства. Даже плюшевый лис у окна все так же подмигивал стеклянным глазом.

Я всегда питал к ней слабость, подсознательно, конечно. Я мирился с тем, что она моя сводная. Моя малая. Та, которую хотелось защищать. Быть для нее примерным братом.

Все это я прятал глубоко в сердце, и не дай бог Лу об этом узнала бы…

А потом я смирился. Смирился с тем, что я ей не нужен.

Я провел пальцами по бархатистой пыли на комоде – здесь, под слоем старых школьных тетрадей, мы когда-то прятали «секретные» записки. Вдруг ладонь наткнулась на шероховатый уголок.

Список.

Бумага пахла ее духами. Буквы выскакивали строчкой муравьев, танцующих макабр: «Список дел, который я, Мария-Луиза, должна сделать до смерти». Горло сжалось, будто кто-то запустил в него ледяную гальку. Пункты мелькали, как вспышки камеры, – «татуировка», «горка высотой с Эйфелеву башню», а между ними…

Я

«Не забывать поздравлять…», «Подарить то, что он давно хотел…». Каждое слово прожигало пергамент, превращаясь в дымчатые кольца памяти.

Вот она, семилетняя, спит, прижав ко лбу «Хроники Нарнии», а я осторожно вынимаю книгу из цепких пальчиков.

Вот она, протягивает мне миндальное печенье с виноватой улыбкой: «Я же знаю, ты ненавидишь, но вдруг…»

Рука дрожала, превращая листок в шелестящий лист осеннего клена.

Шестнадцать упоминаний.

Шестнадцать гвоздей в крышке гроба, где я похоронил надежду.

Внезапно за спиной хрустнула половица.

– Ганс?

Голос обжег сильнее, чем спирт на порезах. Обернувшись, я машинально прижал список к груди – глупый жест, будто пытаясь спрятать собственное сердце. Лу стояла в дверях, закусив нижнюю губу. В ее глазах метались осколки – страх, надежда, стыд, что-то еще…

– Это… – начал я, но язык прилип к нёбу. Вместо слов протянул ей бумагу, будто разряженный пистолет.

Она не взяла. Глаза цвета незрелой сливы вдруг наполнились тем блеском, который я помнил с тех самых ночей в шалаше, когда мы загадывали желания на падающие звезды и клялись найти волшебный шкаф.

– Ты прочитал пункт про примирение, – не спрашивая, констатировала она. Пальцы сжали ткань черного платья до побеления костяшек. – Я… не хотела, чтобы ты его увидел. Ну.. список.

– Но оставила его на самом видном месте, зная, что я его увижу, ведь так?

Лу промолчала. Ее губы дрогнули, будто пытались поймать невидимую нить между нами – ту самую, что когда-то связывала наши пальцы в детской клятве. Сейчас на миг она была похожа на ту девчонку из шалаша на заднем дворе: растрепанной, упрямой, вечно жующей миндальные конфеты из кармана пижамы.

– Мне было страшно, – выдохнула она, наконец. – Будто если я скажу это вслух, ты… исчезнешь. Как тогда, когда собрал вещи и ушел из дома.

Сердце упало куда-то в сапог, набитый зимним снегом. Я сделал шаг, и пол скрипнул, словно предупреждая.

Ее дыхание смешалось с моим – сладковатый миндаль против горького кофе.

– Лу, мы… – голос предательски сломался. Руки сами потянулись к ней, но движение вышло резким, будто я пытался поймать падающую вазу. Ладонь шлепнулась ей на плечо, пальцы вцепились в тонкую ткань платья. Сумка с грохотом упала на пол. Сводная вздрогнула, но не отстранилась

– Мы уже не дети, – прошептала она, и в этом «мы» прозвучало что-то опасное, как вспышка молнии за окном.

Потом всё смешалось. Её ладони уперлись мне в грудь – не отталкивая, а будто проверяя, настоящий ли я. Лоб коснулся моего подбородка. Запах жасмина ударил в виски, и я, споткнувшись о собственные разбитые мечты, прижал её к комоду.

Старый лис с окна упал с глухим стуком, но мы уже не слышали ничего.

Потому что губы Лу вонзились в мои.

Поцелуй возник сам – нежданный, как внезапный дождь посреди засухи. Ее губы оказались мягче, чем я представлял, и солонее, потому что по щеке Лу стекали слезы. Или мои? Рука, все еще сжимающая список, разжалась, и бумага медленно поплыла к полу, подхваченная сквозняком.

– Мы… это неправильно, – пробормотал я, но она прикрыла мне рот пальцами, повторив жест из далекого прошлого, когда мы прятались в гардеробе, играя с отцом в прятки.

– Не сейчас, – сказала Лу, и в ее глазах горел тот самый фонарик из детского шалаша, пробивающий тьму. – Просто… не исчезай

А где-то внизу, на полу, список дел тихо закружился в танце, пока пункт номер один не прилип к плинтусу, навсегда застряв между «хочу» и «надо».

Я не мог сообразить, что это сейчас было. Почему я позволил слабости взять вверх надо мной?

Я вышел из комнаты, прикусив губу до крови. Ее привкус – жасмин, соль и что-то металлическое – въелся в язык как клеймо. Сумка с вещами била по колену на каждом шагу, словно пытаясь вернуть меня обратно. В гостиной гулко перешептывались родственники, обнявшиеся у портрета отца с лицом, застывшим в вечном упреке. Прошел мимо, не поднимая глаз. Пусть думают, что я бегу от горя.

Так даже правдивее.

Машина встретила ледяным сиденьем. Руки сами вцепились в руль, но ключ долго не попадал в зажигание – дрожали руки, проклятье.

Я поднял взгляд на свет в ее окне. Лу стояла, прижав ладонь к стеклу, словно пытаясь удержать расползающийся узор инея. Я нажал на газ, когда ее силуэт начал растворяться в рыжем отсвете заката.

Дорога домой превратилась в петлю из фонарей и черных пятен сомнений.

Сводная сестра.

Запрет.

Слова стучали, как в таксометре. Но где-то между третьим поворотом и съездом на трассу всплыло другое: ее смех, когда я в десять лет упал с велосипеда, пытаясь впечатлить ее. «Ты же мой рыцарь, а рыцари не плачут!» – тогда сказала она, вытирая мне щеку подолом своего платья.

Ночью проворочился в постели, как раненый зверь. Рассвет застал меня на беге в парке, где мы когда-то ловили головастиков, ожидая отца после конференции.

Туман висел над прудом, как забытые обещания. Легкие горели, но ее запах не выветривался – миндаль въелся в кожу глубже татуировки

В понедельник университетская парковка встретила ледяным ветром. Я заметил ее машину сразу – старый зеленый «Фольксваген», на бампере которого все еще красовалась наклейка с драконом из нашего детского шалаша, правда уже потертая временем. И почему она ее не содрала?

Лу стояла у капота, кутаясь в плащ цвета грозового неба. Сердце ушло в пятки, когда наши взгляды столкнулись.

Я попытался отвести взгляд, но сводная уже пялилась на меня. Она чаще опаздывала в универ, чем приезжала ни свет ни заря. Почему?

Сидеть в тачке было бессмысленно, поэтому я взял ключи, портфель и вышел на улицу. Лу поменялась в лице, будто бы, ждала меня. Она встала ровно, словно думала, что я подойдут к ней. И даже не смотря на то, что дорога в универ вела через ее тачку, мне пришлось немного сбавить шаг, хотя не представлял, что я ей скажу.

– Привет, – поздоровалась она первой.

– Привет.

Я потрогал ключи в кармане, будто ища среди них тот, что откроет дверь в прошлую неделю. Внезапно Лу внезапно шагнула вперед, и мир сузился до дрожи ее ресниц. Рука метнулась к моему воротнику, поправила его с наигранной небрежностью.

– Теперь приличный вид, – голос сорвался на фальцет.

Она пахла иначе – не миндалем, а чем-то острым, как осенний ветер. В глазах не осталось и следа от привычной колючей стены. Сейчас она смотрела на меня так, будто я был тем самым фонариком из детского шалаша, внезапно ожившим в кромешной тьме.

– Послушай, я… – начал я, и она втянула воздух, будто готовясь к удару.

– Поцелуй был лишним, – выпалила Лу, сжимая рукав плаща так, что побелели суставы. Но ее зрачки расширились, как у кошки, поймавшей солнечный зайчик.

– Да, – кивнул я, хотя язык тут же вспомнил тепло ее нижней губы, чуть прикушенной в момент, когда за спиной грохнул тот проклятый лис с комода.

– Случайность. Гормоны. Стресс, – сыпала она, но нога невольно шагнула ко мне, сокращая дистанцию до опасной.

Лжет.

В ее взгляде читалось то же, что и в пункте пятом списка: «Перестать бояться». Рука сама потянулась к ее локтю, но я резко перевел движение, поправив ремень портфеля.