Вероника Фокс – Идеальный парень напрокат (страница 4)
Она наконец поворачивается, её брови сходятся домиком. Хмурится.
Смешно. Как будто пытается испепелить меня взглядом.
– Объяснись. Или я вылью тебе в салон весь свой запас ванильного сиропа.
– Угрозы – твоя вторая натура, да? – тянусь к бардачку, достаю термос. – Кофе?
– Савелий…
– Ладно, – наливаю ей в крышку. Пар поднимается, смешиваясь с напряжением в воздухе. – Видишь ли, я тоже когда-то был «тем самым парнем», которого мамаша подруги пыталась женить на своей дочери. Только там был не коллекционер барсуков, а девушка, которая разводила улиток. В прямом смысле.
– Улитки, между прочим, очень милые, – замечает она, поднося крышку к губам. Её глаза всё ещё сверкают вызовом.
– Её звали Римма. И она вечно таскала с собой баночку с улитками. Говорила, это «медитация». Представь себе: наше свидание, а она достаёт банку, вытаскивает улитку, щебечет о том, какие это существа умные, и кладет ее мне на тарелку…
Лиза фыркает. Почти смеётся. Почти. В её глазах мелькает что-то похожее на понимание.
– И что? Ты из жалости решил меня спасти?
– Нет, – отпиваю кофе. Горький, как правда. – Я понял, что лучше притворяться, чем быть притворным. Римма была настоящей. Настолько, что после трёх свиданий я готов был жениться на её улитках, лишь бы не на ней.
Она молчит, глядя на меня. В её глазах я вижу борьбу – между желанием верить и привычкой защищаться.
Между доверием и страхом.
– Савелий… – начинает она, но замолкает.
– Что? – наклоняюсь к ней.
– Ничего, – улыбается.
В салоне повисает тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождевых капель по крыше и тиканьем часов на приборной панели. Этот ритм словно бьётся в унисон с моим сердцем, отсчитывая секунды нашего разговора.
– А ещё… – поворачиваюсь к ней, ловя её изумлённый взгляд в полумраке салона. – Твой торт.
– Что? – её брови удивлённо взлетают вверх.
– «Наполеон», которым ты сегодня решила меня сразить наповал, – усмехаюсь, вспоминая тот момент. – В креме было что-то солёное, и это волшебным образом сочеталось с пропитанными коржами. Ты что-то в него добавила?
Она молчит, глядя на меня с нескрываемым удивлением. В её глазах мелькает тень улыбки.
– Хотела, чтобы кто-то заметил, – продолжаю, наблюдая за её реакцией. – Чтобы кто-то сказал: «Это не просто вкусно – это гениально».
Лиза отворачивается к окну, но я успеваю заметить, как её щёки слегка розовеют.
– Савелий, – произносит тихо, – ты всегда был странным.
– Странным? – смеюсь. – Просто я умею замечать детали. Как ты добавляешь щепотку морской соли в крем, возможно и для того «Наполеона». Как твои глаза меняют цвет от изумрудного к оливковому, когда ты улыбаешься. Как ты поправляешь прядь волос, когда нервничаешь.
В полумраке салона её глаза вспыхивают, как два изумруда. Она резко поворачивается ко мне, и я вижу, как в её взгляде смешиваются гнев и что-то ещё – то, что она пытается скрыть.
– Ты следишь за мной? – в её голосе звенит сталь.
– Наблюдаю, – поправляю её с лёгкой ухмылкой. – Есть разница.
Она краснеет – буквально от шеи до кончиков ушей. Хватается за дверную ручку, но я успеваю схватить её за запястье. Легко, едва касаясь – ровно настолько, чтобы она не смогла сбежать.
– Отпусти.
– Нет. Ты спросила – я отвечаю. Ты не хочешь фальшивых отношений? Отлично. Я тоже. Но твоя мама уже звонит тёте Гале, а ты… – провожу пальцем по её ладони, чувствуя, как она вздрагивает от моего прикосновения. – Ты предпочтёшь сбежать на край света, но не признать, что тебе страшно.
– Ты ничего не знаешь! – вырывает руку. Её глаза блестят – от злости? Слёз? Не могу разобрать.
– Знаю, – говорю тише, чем обычно. – Знаю, что ты прячешь рецепты в столе. Те, что придумала сама. Знаю, что боишься быть счастливой, потому что тогда предашь его память.
Она замирает, словно я сорвал с неё маску. И ведь сорвал – потому что сам когда-то красил стены в папиной мастерской, пытаясь закрасить запах спирта.
– Вот почему, – добавляю, открывая её дверь. Холодный воздух врывается в салон, смешиваясь с ароматом ванили из её волос. – Потому что ты как та щепотка соли в торте. Не вписываешься. И это… – ухмыляюсь, – чертовски раздражает.
Она выходит, не оглядываясь. Но на пороге останавливается:
– Мама спросит, как мы познакомились.
– Скажем, ты уронила мне на голову торт. Это почти правда.
– А если она не поверит?
– Тогда расскажу, как ты угрожала мне вилкой. Или как краснеешь, когда злишься.
Хлопок двери эхом отдается в тишине. Я смотрю, как она скрывается в подъезде, и чувствую, как учащается пульс.
Завтра она придёт. И мы начнём этот дурацкий спектакль. Но где-то между фальшивыми улыбками и враньём её маме я найду тот самый рецепт, который заставит её перестать бояться.
А ещё… Я научу её целоваться. Чтобы хотя бы в этом мы были настоящими. Чтобы она знала – за всеми моими шутками и подколами скрывается что-то настоящее. Что-то, что я давно пытаюсь ей сказать.
И пусть она пока этого не знает, но я уже всё решил.
Глава 3
Если бы мне сказали, что бессонница – это такой же верный спутник любви, как и сердцебиение, я бы назвала это поэтической выдумкой. Но сейчас, стоя в четыре утра у плиты с подгоревшим тостом в руках, я готова была подписаться под каждым словом. Мысли всю ночь скакали, как перегретые электроны: то вспоминалась его ухмылка, то представлялась мама, устраивающая допрос с пристрастием, тыча вилкой в его «кофейную» физиономию.
А ещё этот навязчивый запах корицы, который, казалось, въелся в кожу, как напоминание: «Ты почти согласилась. Вот и будешь сама виновата».
Хотя нет, я ещё не соглашалась. Я не дала ему никакого конкретного ответа, не сказала ничего, что можно было бы расценить как правду. Это чистое безумие, которое не должно выходить за рамки адекватности. Хотя… где адекватность и где Савелий?
К пяти утра я сдалась. Натянула джинсы и футболку с надписью «Не мешай – убью», собрала волосы в небрежный пучок и потащилась в кафе. Улицы спали, притихшие под сизым предрассветным туманом. Только бродячий кот, вечно дежуривший у нашего подъезда, проводил меня укоризненным взглядом: «И куда ты, дурёха?»
Я сама не знала, зачем так рано вышла. Но сна не было, желания находиться дома тоже. Единственное место, где я чувствовала себя спокойно, было моё кафе.
Кафе встретило меня скрипом вывески и запахом вчерашнего миндаля, который витал в воздухе, словно призрак прошлого. Я щёлкнула выключателем, и свет люминесцентных ламп дрогнул, осветив столы, стулья и… ту самую дверь. Ту, что вела в папину подсобку.
Закрашенную. Забытую.
Как и всё, что я пыталась спрятать от посторонних глаз.
– Ладно, – пробормотала я, хватая тряпку. – Сегодня мы отдраим каждую щель. И никаких мыслей о нём.
Но Вселенная, видимо, решила, что я недостаточно страдаю. Через полчаса, когда я уже вовсю сражалась с присохшей к полу жвачкой, за окном послышался знакомый скрип двери и мужской голос.
Савелий.
Он возился у своей кофейни, вытаскивая столики на летнюю веранду. В свитере с закатанными рукавами, без куртки, будто утренний холод ему нипочём. Его движения были четкими, быстрыми – словно ничего не должно было выбиваться из его графика: вот он стукнул кулаком по замку (он вечно заедал, кажется), вновь задел ногой старый ящик с посудой (она, видимо, не слушалась, или это было к счастью), потом вдруг остановился, поднял голову и… посмотрел прямо на меня.
Я шмыгнула за ставню, сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон с тортом в руках.
Идиотка.
Он не видел.
Не мог видеть.
Но ощущение его взгляда, пронзившего толстую стенку, не покидало меня.
– Чёрт возьми, Лиза, – прошептала я сама себе, пытаясь унять дрожь в руках. – Возьми себя в руки. Это просто Савелий.
Но как бы я ни старалась убедить себя в этом, что-то внутри меня трепетало.