Вероника Белл – Дорога из стекла (страница 42)

Я резко сбавляю скорость и поворачиваю автомобиль на девяносто градусов, перекрывая дорогу.

Ну, и что ты сделаешь теперь, Шон?

Я вижу, как стремительно приближается его машина. Затем резко тормозит, останавливаясь в нескольких метрах от меня. Смешно видеть на его лице недоумение. Он пытается объехать – я не позволяю, подаваясь то вперед, то назад. Взгляд Шона наполняется яростью. Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза.

«Что, снова не удалось подстроить несчастный случай?»

Внезапно Уайт резко отъезжает назад.

Что он собирается делать?

Раздается страшный рев мотора, машина Шона мчится вперед, набирая скорость.

Он думает, что я сдамся, испугаюсь? Нашел дурочку. Я не сдвинусь ни на сантиметр.

Я упрямо стою на месте, но его машина едет, не сбавляя скорость.

«Ты не сделаешь этого… не посмеешь… или?»

Дальше все происходит слишком быстро. Его автомобиль оказывается в нескольких метрах от моего. Я успеваю лишь набрать в грудь воздуха и схватиться за руль, прежде чем чувствую, как ремень безопасности больно впивается в живот, плечо и грудь, голова ударяется о дверь, а перед глазами земля и небо несколько раз меняются местами…

Глава 15

Открываю глаза, вокруг – лишь белые стены. Больница… не люблю их. Как я оказалась здесь?

В голове мелькают образы: клуб, тренировка, Шон, разговор, гонка.

Тут же возникает такое ощущение, будто меня ударили по голове чем-то очень тяжелым. Как же я не хочу, чтобы это было реальностью! Я закрываю глаза и укутываюсь в одеяло, в надежде заснуть и немного отсрочить ближайшее будущее, на какое-то время снова забыть об этих событиях.

– Как вы себя чувствуете, Элизабет? – раздается голос где-то в районе двери.

– Буду замечательно, если мне дадут снотворное.

Раздаются едва слышные шаги, на стул, который стоит возле моей кровати, садится мужчина лет сорока в белом халате и с добрыми глазами. Врач.

– Что-нибудь болит?

Как ни странно, ничего.

– Голова немного кружится.

– Ну, еще бы, после такой аварии.

Авария… Это слово режет слух. Не было никакой аварии, было умышленное покушение на жизнь, уже второе по счету.

– Вы помните, что с вами произошло?

Снова вспышка воспоминаний.

Кто-то вытащил меня из машины. Кажется, Брендон… Но что он здесь делает?

– Лиз! Элизабет! – голоса раздавались как будто издалека.

Я не могла ответить: не могла пошевелить губами. Только смотрела на мелькающие испуганные лица людей. Лишь одно из них выражало другие эмоции. Вернее, не выражало никаких.

Я увидела очень размыто, словно сквозь струю воды, как Брендон подходит к Шону, со злостью что-то кричит ему в лицо и замахивается для удара.

Больше ничего не вижу…

Кто-то хлопает меня по щекам. Прямо над ухом раздается голос Ника, но я не могу разобрать слова…

Потом – вой сирены. Скорая или полиция?

Все вокруг становится черным.

– Помню, – произношу я. – Только лучше бы забыла. Доктор, почему я не потеряла память?

Мужчина кладет ладонь мне на лоб, кивает и делает какую-то запись в своей тетради.

– Вы не понимаете, как вам повезло, Элизабет. После подобных происшествий можно остаться калекой. У вас – ни сотрясения, ни перелома, ни даже царапинки. Это удивительно!

И правда… я должна быть благодарна судьбе. Я жива и здорова, хотя могла погибнуть в том доме номер четыре, потом на гонках. Только почему-то я не испытываю радости. Более того, чувствую, как что-то убивает меня изнутри.

– С вами хочет поговорить сотрудник полиции. Всего лишь пара вопросов. Вы не будете возражать?

Я резко поднимаюсь на локти, так, что перед глазами начинает все кружиться.

– Позовите его прямо сейчас. Мне нужно сделать заявление.

Врач кивает, в недоумении глядя на свою тетрадь, и уходит. Через минуту в палату входит Джер Оулдман.

– Здравствуй, Элизабет, – низкий командный бас эхом раздается по комнате. – Как ты себя чувствуешь? Макс очень волнуется.

Неужели все уже знают о том, что произошло? И мама? Нет, ей нельзя знать. Ни в коем случае. Тем более что со мной все нормально.

– Я в порядке, – отвечаю, не задумываясь. – Мне нужно вам рассказать…

Мужчина кивает.

– Конечно. Элизабет, я знаю, что произошло на автостраде, но мне необходимо услышать твою версию.

– Только я начну с самого начала, хорошо? С двадцать первого числа.

И я рассказываю все, начиная с предсмертной записки Евы, заканчивая письмом с угрозой, вырванной страницей дневника и покушениями на мою жизнь. Я говорю так, будто меня никто не слышит, размышляя вслух, иногда повышая голос, иногда опускаясь до шепота. Только о нескольких событиях я умалчиваю – воспоминания о них должны остаться только моими. Заканчивая рассказ, я чувствую себя опустошенной, разбитой.

– Выходит, вы с Максом были правы, когда говорили об убийстве Евы Уайт, – задумчиво произносит начальник полиции. – А я не поверил. Но тогда не было никаких доказательств того, что это не самоубийство. Элизабет, мне нужно будет забрать предсмертную записку Евы и ее дневник. Я открою дело, официально проверю информацию, которую ты мне сообщила, и объявлю Шона Уайта в розыск. Также мне нужно будет опросить твоих друзей. Продиктуй мне, пожалуйста, их номера.

Уже собираясь уходить, Джер Оулдман произносит:

– Ты очень сильная девушка, Элизабет. Только благодаря тебе раскрыта правда, теперь этим будет заниматься полиция. А тебе нужно вернуться к прежней жизни и постараться обо всем забыть. Не вмешивайся больше в это дело. И… для твоей же безопасности на некоторое время я приставлю к тебе охрану.

Он думает, что Шон снова попытается меня убить. Но сейчас ему нет смысла это делать – я ведь уже все рассказала полиции. Разве что из мести… или ненависти. Пока он где-то рядом, я в опасности. Если задуматься, так было всегда. Финал должен был быть именно таким. Только мне не нужна охрана. Я не боюсь его.

Я сообщаю об этом Оулдману, но он и слушать меня не хочет.

– Да послушайте! Если он захочет сделать это, ему никто не помешает. Ни охранник, ни целый патруль. Я знаю, о чем говорю. И… меня не нужно защищать от него. Я в состоянии справиться сама.

Еще несколько минут отец Макса пытается убедить меня подписать согласие, но вскоре понимает, что это бесполезно и по большому счету я права.

– Пожалуйста, будь осторожна, Лиз.

Оулдман говорит это не как полицейский, а как человек, которому действительно не все равно, и я благодарна ему за это.

Дверь закрывается, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Так гораздо лучше. Когда никто не напоминает о том, что произошло, когда не приходится изображать спокойствие и контролировать себя. Они все спрашивают, как я себя чувствую… так, будто готова выпить бутылку чего-нибудь очень крепкого, так, будто хочу наглотаться таблеток снотворного, или, может быть, так, будто собираюсь выпрыгнуть из окна десятого этажа. Но, конечно, ничего из этого не сделаю, я ведь сильная, справлюсь. Они думают, что я пережила смерть подруги, а потом два покушения на собственную жизнь. Но никто не может себе представить, как это – осознавать, что тебя пытался убить человек, которому ты доверяла как себе, которого ты, возможно не признаваясь в этом даже себе, любила, несмотря на то что он снова и снова делал больно. Да, его удары были самыми сильными, но в то же время именно он не раз подавал мне руку в тот самый момент, когда я теряла равновесие и падала в пропасть. Получается… Он толкал меня вниз, но в самый последний момент не давал разбиться. Как такое возможно? Зачем? Что вообще происходит в моей жизни?! Цепочка убийств, покушения, Шон… Может, у меня что-то не так с психикой: галлюцинации, видения? Может, я все это себе придумала?

Стук в дверь.

Не хочу никого видеть.

– Оставьте меня в покое! – кричу я.

Моя просьба остается неуслышанной, в палату входят Хлоя и Эван. Они выглядят встревоженно.

– Лиз, это я, – робко произносит девушка. – Макс все рассказал… как ты?

Мне надоело слышать этот вопрос. И как же быстро распространяется информация.

– Никак. Я просто хочу побыть одна, ясно?