Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 30)

На футболе я получил несколько травм, типичных для этого спорта, например разрыв связок. А однажды, когда я еще был вратарем, во время игры с баварской мясной гильдией сплошь накачанные подмастерья мясников действовали против нас грубой силой, словно мы были скотом на убой. Один из их нападающих со всей силы двинул мне под подбородок. Мяч был у меня в ногах, и я плашмя рухнул на газон. Когда я очнулся, то не хотел уходить и пытался объяснить судье, что удаление несправедливо, потому что сфолил не я, а мой противник. Но судья несколько раз прокричал что-то, чего я не мог услышать из-за шума в голове. В конце концов он потянул меня за футболку и показал, что на ней много крови – насколько я мог сообразить, моей. На подбородок мне наложили четырнадцать швов, но в то время у меня не было медицинской страховки, а я хотел сократить расходы, так что меня зашивали без анестезии. Похожим образом у меня вырвали зуб, без обычных инъекций для обезболивания. Это определенно не стоит трактовать как мазохизм. Это было вполне в рамках моего понимания мира и того, как я проживал свою жизнь.

В Вюстенроте мы детьми вели сражения, бросаясь очищенными от скорлупы каштанами. Я взобрался на крышу сарая, чтобы занять защищенную позицию, с которой к тому же можно было увидеть, кто где прячется. Я сидел верхом на коньке крыши, и кто-то позвал меня по имени. Я повернул голову в ту сторону, откуда раздался голос, и в этот момент каштан попал мне прямо в глаз. В глазах у меня зарябило, и я помню, как заскользил по крутому склону крыши на животе. Мне казалось, что я сползал вниз целый месяц. И я упал вверх тормашками на какие-то сельхозмашины, стоявшие далеко внизу. До сих пор вижу железные рычаги и лемеха плугов. При падении больше всего пострадала рука – обе кости, локтевая и лучевая, были сломаны. Врач в Вюстенроте собрал мой перелом неправильно. Через неделю мучительных болей мне сняли гипс в больнице и вправили все еще раз.

Но хуже всего мне пришлось после моего первого падения на горных лыжах в 1979 году вблизи курорта Аворья под Монбланом. Туда меня пригласили с фильмом на фестиваль, и я взял напрокат лыжное снаряжение. Меня интересовал головокружительно крутой спуск, на котором лыжники пытались побить рекорд скорости при спуске, – это было натуральное ребячество. В то время рекорд составлял уже 220 километров в час. Для достижения таких скоростей гонщики надевали вытянутые аэродинамические шлемы, достававшие до самого копчика, а к икрам прикручивали что-то вроде автоспойлеров. Когда моя группа уехала дальше, я остался и стал изучать склон. В конце концов я съехал примерно с двух третей его высоты. Ощущение было опьяняющее. Небольшой подъем, на котором ты взлетал вверх, помогал в конце погасить скорость. Вечером я рассказал, что было, но меня подняли на смех, потому что я считал, что достиг скорости 140 километров в час. Через два дня мы снова оказались поблизости от крутого спуска, и я сказал, что докажу это прямо сейчас. К сожалению, с моей стороны это было сплошное бахвальство. На этот раз я стартовал еще на несколько метров выше. При такой скорости малейшие неровности бьют по лыжам, как по амортизаторам гоночного автомобиля, и порой у тебя нет сцепления со склоном целых двадцать или тридцать метров, пусть ты и летишь над снегом на высоте всего с ладонь. Две вещи я все еще помню: я пронесся на лыжах мимо моего брата Луки и израильского продюсера Арнона Милчена – оба они высокого роста – на уровне глаз и в этот момент понял, что это слишком высоко. Опускаюсь на крутой склон и вижу, словно в замедленной съемке: одна из лыж улетает, как копье. Луки и по сей день не в состоянии описать, что он видел. Но очевидно, что мой лыжный ботинок сразу же завяз в снегу и я рухнул головой вперед. Должно быть, меня сильно подбросило вверх, я остановился только метров сто спустя. Самой первой опасностью был риск захлебнуться собственной рвотой. Снова придя в себя, я увидел кровь и рвоту на снегу и услышал, как кто-то тихо вздыхает. Потом понял, что это вздыхал я сам. Я повредил два шейных позвонка, и ключица оторвалась от грудины. Снег был свежим и мягким, но все равно снес мне часть кожи с лица, а еще был поврежден один глаз. Я рассказываю об этом несчастном случае, которого стыжусь, потому что я тоже в какой-то мере продукт своих ошибок и неверных решений.

Но в той же мере мне и везло. В Швейцарии, во время съемок фильма Урса Одерматта «Купленное счастье», я играл злодея. Было это, наверное, году в 1987-м. В одной сцене этот мерзкий урод, которого я играл, удирает с хутора в долину на открытом джипе. При этом мне надо было проехать по очень узкому мосту через ущелье с бурным ручьем. Я ехал довольно быстро, но Одерматт, режиссер, счел, что выглядит это совсем не впечатляюще, и спросил, не могу ли я проехать гораздо быстрее. Я ускорился настолько, что при следующем дубле машину занесло на песке крутого спуска лесной дороги. Потеряв управление, джип пробил металлические перила моста, но каким-то чудом одна из железных балок пропорола капот и крепко держала машину. Наколотый на нее автомобиль лишь наклонился боком вниз, как будто хотел скинуть из кузова мусор – то есть меня. Как я смог удержаться за руль, для меня и по сей день загадка. Однако при столкновении я ударился боком о рулевое колесо, и у меня случилась почечная колика. Вальтер Заксер, руководивший производством фильма, страшно перепугавшись, отвез меня к ближайшему сельскому врачу. Полароидные снимки места происшествия, сохранившиеся у меня, выглядят нереальными, необъяснимыми: на них изображено странное, огромное насекомое, прорвавшее железную паутину. В глубине под ним блестят огромные скалы, гладко отполированные бурным ручьем.

Случилось у меня и экзистенциальное везение в последние дни подготовки к «Агирре». Нас очень поджимали сроки, и мы перевели все производство фильма на высокогорье у Куско, чтобы точно к новому 1972 году начать съемки в долине реки Урубамба и в Мачу-Пикчу. Доставить на место костюмы, шлемы и железные панцири для конкистадоров в фильме удалось только после больших задержек и трудностей. Мне пришлось много раз летать из Лимы в Куско и обратно. При этом летал я местной авиалинией «Ланса», потому что она была намного дешевле всех остальных. При нехватке денег для производства фильма это было вполне естественным решением. Но «Ланса» имела дурную славу из-за авиакатастроф. Один из ее четырех самолетов разбился, другой больше походил на груду металлолома и был разобран на запчасти. В конце концов остался один-единственный самолет, потому что третий из четырех при посадке врезался в горный склон неподалеку, а все люди на борту погибли. Вскоре выяснились странные факты об этом рейсе: у самолета была вместимость 96 человек, считая команду и пассажиров, а на месте катастрофы в Куско обнаружили 106 тел. Очевидно, служащие авиалинии потихоньку продали десять дополнительных стоячих мест в проходе. Потом оказалось, что капитан как-то умел управлять самолетом, но действующей лицензии у него не было. А кроме того, как мне помнится, выяснилось также, что механики, обслуживавшие самолеты на земле, прежде ремонтировали только мопеды. Таким образом, оставалась всего одна, последняя машина, которая в одиночку совершала внутренние рейсы по стране: Лима – Куско и обратно, а потом Лима – Пукальпа – Икитос и обратно, а это маршрут над джунглями. Правда, у авиалинии навсегда отозвали лицензию, но через несколько месяцев она чудесным образом снова вдруг оказалась в деле – со своим последним самолетом. Мартье, моя жена, была на съемках «Агирре», помогала во всем и сопровождала некоторых актеров из Лимы в Куско. У нее были забронированы билеты на рейс за два дня до Рождества, она улетела последним самолетом перед приближавшейся катастрофой. Теперь уже непросто восстановить чехарду тех дней по шагам. В аэропорту толпилось много путешественников, и всем хотелось вовремя попасть домой к семьям на праздники. Я сам сумел достать билет на следующий день после того, как улетела Мартье, на раннее утро 23 декабря. Поехал в аэропорт, но самолет не прибыл к выходу на посадку. Только несколько часов спустя стало известно, что он все еще на техобслуживании, нужно потерпеть, скоро все наладится. Так это и тянулось весь день. Тем временем прибыли пассажиры на второй рейс, которые должны были лететь по маршруту через джунгли, и стали осаждать справочное бюро. К вечеру заявили, что сегодня самолет вылететь не сможет, мы должны снова явиться завтра рано утром, в канун Рождества. В шесть утра я вернулся. Толпа пассажиров стала еще больше, потому что здесь были все вчерашние пассажиры и вдобавок те, кто летел 24-го. Но самолет все еще был в ремонте. Мне удалось в суматохе сунуть служащему авиакомпании за стойкой двадцатидолларовую купюру, и меня вместе с небольшой группой моих людей внесли в список на этот рейс. Но его все никак не было. Я помню, что в этот момент меня посетило какое-то зловещее предчувствие. Потом самолет все же подъехал, был уже почти полдень, но затем, к моему разочарованию, объявили, что уже очень поздно, так что можно совершить только один рейс – в джунгли. Рейс в нагорье, в Куско, к сожалению, отменяется. Я как сейчас слышу ликующие возгласы пассажиров, которые улетали в Пукальпу и Икитос.