Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 29)

Я перебрался в Сан-Мигель-де-Альенде, очаровательный колониальный городок, который теперь и не узнать. Как раз в это время там появился передовой отряд художников, и созданная ими атмосфера затем долгими десятилетиями притягивала толпы американцев, столь же невменяемых, сколь и богатых, надеявшихся раскрыть там свое творческое начало. Сейчас я бы уже не рад был там оказаться. Но, живя в Сан-Мигеле, я узнал о мумиях из Гуанахуато, которые в то время еще стояли длинными рядами, прислоненные к стене. Мой фильм «Носферату», снятый двенадцать лет спустя, начинается с длинной секвенции с этими мумиями, которые раззявили рты, будто кричат от ужаса. Когда я вернулся туда снимать кино, мумии уже были выставлены в стеклянных шкафах, как это принято в музеях. Только по ночам, тайно, нам разрешалось доставать их из заточения и снова прислонять к стене. Я никогда не забуду, какими легкими они были – как бумага, потому что из этих тел ушли все жидкости. Для меня начало «Носферату» нисколько не символично, ну разве что самую малость. Я познакомился с мумиями, и они крепко застряли в моем воображении.

Все это время мой проект «Признаки жизни» продвигался вперед. Моя мать в Мюнхене неустанно подавала за меня заявки в организации, оказывающие поддержку кино, и при этом рассылала копии моих первых фильмов для просмотра. Я понимал, что скоро придется снова ехать домой. А потом я еще и заболел на юге Мексики, на границе с Гватемалой. Позже выяснилось, что я подхватил гепатит, но тогда я этого еще не знал. Мне не дали визу в Гватемалу, но мной овладела безумная идея, что я должен помочь организовать независимое государство майя в департаменте Эль-Петен. До меня дошли слухи о таких попытках. Я еще помню асфальтированную дорогу в джунглях, где то и дело попадались перееханные кем-то змеи, прозрачные ручьи и большие камни, на которых женщины стирали белье. Границей была река Сучьяте, через которую вел мост Талисман. Мне хотелось хотя бы ненадолго попасть в Гватемалу. Я нашел подходящее место метрах в двухстах от пограничного перехода вверх по реке. Положив найденный мной старый резиновый мяч в сетку-авоську, чтобы было легче держаться на воде, я осторожно поплыл со своими вещами на голове. Но вдруг почувствовал, что что-то идет не так. И тут же прекратил движение, а потом вдруг заметил, что точно напротив меня на другом берегу нерешительно топчутся два очень молодых солдата с ружьями. Они вышли из джунглей и смущенно ухмылялись. Я осторожно помахал им рукой в знак приветствия и очень медленно поплыл обратно.

Вообще-то в глубине души я был рад, что из моего плана перейти границу ничего не вышло. К тому же мне стало ясно, что у меня какие-то проблемы со здоровьем. Чувствовал я себя паршиво, у меня подскочила температура. Почти без остановок я снова добрался до Техаса, на этот раз даже без фальшивых номеров и наклейки на лобовом стекле. Тогда еще не было электронной обработки данных, и я надеялся, что смогу со своей визой снова въехать в страну как студент по обмену. Что я делал в Мексике? Я заявил, что это был короткий визит по учебе, и меня в самом деле пропустили. С этого момента все происходило как в лихорадочном сне. Я ехал и ехал день и ночь, в короткие паузы клал мокрую от пота голову на соседнее сиденье и засыпал на пару часов. Помню одну деревню в индейской резервации, в округе Чероки в Северной Каролине. Там я заправился и съел гамбургер, который подала мне индейская женщина. На ней было платье, похожее на те, что носят на масленичных шествиях на юге Германии. Не хочу ли я взглянуть на танцующих кур, вот там, сразу через дорогу? У меня перед глазами уже танцевало все: моя тарелка, припаркованная машина, даже чаевые на стойке. Разумеется, я хотел увидеть куриные пляски, прежде чем ехать дальше на север на своем «дуршлагене». Годы спустя я вернулся в это место, и танцующие куры в моем фильме «Строшек» (1976) – наверное, самое безумное из всего, что я поместил на экран. Когда я сегодня смотрю финальную сцену этого фильма, то вижу этих кур словно сквозь гнетущую пелену, сквозь горячку, которая охватила меня в моем отчаянном путешествии. Я кое-как доехал до Питтсбурга, и Франклины тут же отвезли меня в больницу. Через две недели пребывания там клан Франклинов снова забрал меня, полного сил, и уже день или два спустя я улетел в Германию.

19. Pura vida

Я смирился с тем, что со своей правой ногой уже не могу прыгать. Это глупое, необдуманное несчастье я навлек на себя сам, выскочив из окна. Но, как сказал мне в Мексике, на арене, один человек, большой мастер бросать лассо, это часть жизни, pura vida. Его звали Эвклид. Он просто пожал мне руку, когда меня в первый раз сбросил бычок: изо рта у меня пошла кровь, потому что я едва не откусил себе язык, ударившись оземь. Рукопожатие у него было как стальные тиски. Он имел в виду не какую-то там «чистоту» жизни, как в старину у святых, а простую, грубую, неистовую, мощную жизнь, жизнь как подлинность. В моем фильме «Кобра Верде» (1987) я позже назвал в его честь юного инвалида двенадцати лет, управляющего гостиницей, – это единственный персонаж в картине, который не боится бандита по кличке Зеленая Кобра, роль которого сыграл Кински. У этого мальчика дефект речи, и он, запинаясь, но с гордостью, выговаривает свое имя: Эвклид Алвес да Силва Пернамбукано Вандерлей.

Поскольку толчковая нога у меня левая, я все-таки мог продолжить играть в футбол в Германии. Брат Тиль привел меня в спортивный клуб «Мюнхен Шварц-Гельб»[24], и там я играл либо вратарем, либо форвардом. Членами клуба были таксисты, подмастерья пекарей, служащие, и я любил их всех. Черно-желтые не играли ни в одной официальной лиге, но для пятой мы, похоже, сгодились бы. Мой брат как вратарь был талантливее, чем я. На него в четырнадцать лет обратил внимание скаут «Мюнхена 1860» – тогда этот клуб был главным в Мюнхене, еще до эпохи «Баварии», однако наша мать отговорила его от карьеры профессионального спортсмена. «Черно-желтых» основал кондитер Зепп Мосмайр. Я никогда не встречал человека столь же добродушного и участливого. Зепп всегда излучал теплоту, обожал оперу и к тому же был прирожденным лидером. Ради него мы все были готовы расшибиться в лепешку. Но и его жизнь очень омрачал один страшный случай. В детстве в Южном Тироле он и его товарищи играли на железнодорожной насыпи и забрались на электрическую опору, и один из них схватился за высоковольтный провод. Мальчишку так и трясло на этом проводе целых несколько минут, и в конце концов от него повалил густой дым. Зепп описывал звук, с которым совершенно обуглившееся тело стукнулось о землю – как будто мешок с угольными брикетами ударился о рельсы. Жена Зеппа, «Мозиха», умерла от рака после долгих страданий, а потом эта же судьба постигла и его самого. Я встретился с ним незадолго до его смерти, и когда он ушел, у меня в сердце навсегда осталась дыра.

Я сменил ворота на игру в поле. На кинофестивале в Каннах (мне кажется, это было в 1973 году, когда там показывали «Агирре» (в секции «Двухнедельник режиссеров» – в главную программу фильм не взяли) на стадионе проводили матч «Актеры против режиссеров», и я был вратарем. Большинство режиссеров были совсем неспортивными, некоторые – жирными и едва могли бегать, зато актеры по большей части держали форму. На самом деле мы были безнадежно слабее, но я справлялся со всеми ударами по моим воротам. Тогда актеры изменили тактику. Они позволяли режиссерам спокойно заходить на их половину, а сами били по мячу, посылая его далеко, к моим одиноким воротам, где внезапно возникали передо мной вдвоем или втроем. Среди них был Максимилиан Шелл, игравший прежде в любительской сборной Швейцарии. Я увидел, как он несется за длинным пасом и уже выходит один на один. Далеко за штрафной я первым достал мяч и за долю секунды отправил его подальше от Шелла, но он врезался в меня на полном ходу. Он мог бы увернуться, но даже в такой любительской встрече, как эта, он пошел в стык, так как был очень честолюбив. У меня замелькало перед глазами. Локоть у меня вывернулся, и теперь он сгибался вперед, а не назад. Потом я еще целый год заново разрабатывал руку. Но благодаря этому столкновению мы с Шеллом стали друзьями, а в его фильме «Пешеход», номинированном на «Оскар», я даже ненадолго появляюсь в роли без слов.

С тех пор я играл в атаке, несмотря на то что почти все игроки «черно-желтых» были быстрее или техничнее меня. Однако я быстрее понимал перемещения на площадке и всегда рвался в атаку. Впереди я нередко стягивал на себя нескольких соперников, и благодаря этому освобождались зоны для наших игроков. Я умел просчитывать ситуации, и игроки такого рода меня особенно впечатляли, например итальянец Франко Барези, игравший в восьмидесятые, – этот защитник умел прочесть коллективные замыслы всей атаки противника. На мой взгляд, никто так глубоко не понимал игру, как он. Нападающий Томас Мюллер из мюнхенской «Баварии» тоже очень умен. Он снова и снова, как призрак, выходит один на один с вратарем противника, он видит оптимальный путь к воротам, как никто другой, и никто не может сказать, откуда он выскочил. Из того же теста был сделан и мой дед, он умел читать ландшафты. Зепп Мосмайр играл в защите, и его мечта однажды забить гол все никак не сбывалась. Во время его прощальной игры был назначен одиннадцатиметровый. Вся команда насела на сопротивляющегося Зеппа, чтобы пробил именно он. Зепп Мосмайр забил. Мы увели его с поля в слезах, а судья надолго прервал игру.