18. NASA. Мексика
Я нашел работу у продюсера с телестанции WQED в Питтсбурге. Звали его Мэтт (от полного имени Маттиас) фон Браухич, он был родственником бывшего фельдмаршала и главнокомандующего немецкими войсками, который с 1941 года впал в немилость у Гитлера. Я умолчал о том, что у меня нет разрешения на работу. Фон Браухич работал по заказу NASA сразу над несколькими документальными фильмами о разных видах двигателей для ракет будущего. Я никогда этому не учился, у меня не было никаких рекомендаций, но фон Браухич, казалось, с самого начала был убежден в моих способностях. Этот прагматичный оптимизм я и сегодня очень ценю в США. Мой фильм предполагалось посвятить плазменным двигателям, которые разрабатывали главным образом в Кливленде, штат Огайо. Упрощая, можно сказать, что в качестве двигателя там используется сверхгорячая плазма, которая сразу же расплавила бы любую оболочку из твердых материалов, поэтому проводились эксперименты по созданию нематериальных оболочек из сверхсильных магнитных полей. В Кливленде находился самый мощный на тот момент магнит на Земле. Совсем рядом располагался исследовательский ядерный реактор. Смутно припоминаю коридоры с открытыми дверями в комнаты, где работали математики. Однажды я наблюдал за группой молодых мужчин – они просто размышляли. В конце концов один из них встал и нарисовал мелом точку на темно-зеленой доске, а потом прочертил к ней стрелку, указывающую на точку. Затем снова воцарилось молчание. Я сдружился с научным руководителем института, на которого работали сотни человек. Ему было всего двадцать шесть. Кроме того, я купил себе проржавелый «Фольксваген», который бабуля окрестила «дуршлаген». Мое имя ей тоже никак не давалось. Она называла меня то «Винер», то «Урбан» или «Орфан»[23]. Девочки-двойняшки с любовью звали меня «Орфан-Сирота». Из Питтсбурга я не раз ездил в Кливленд на своем громыхающем «дуршлагене». До сих пор отчетливо помню одно необычное происшествие. В зале стояла вакуумная камера, сделанная из чрезвычайно твердой стали, настолько большая, что в ней могли проводить эксперименты сразу несколько техников. Вакуум был настолько мощный, что, попади туда человек, он бы просто испарился. Камера закрывалась с помощью мощной стальной двери, очень медленно подъезжавшей к ней по рельсам на электроприводе. Внутри располагались объекты для опытов. Дверь беззвучно закрылась, потом прозвучал отвратительно звенящий сигнал тревоги, означающий, что опыт можно начинать. И тут из камеры вдруг раздались крики и бешеный стук по стальным стенам. Там забыли техника, а он и не заметил, что камеру уже закрыли. Вдобавок он понятия не имел, что снаружи стук слышно очень хорошо. Прошло несколько минут, прежде чем дверь снова – чрезвычайно медленно – отъехала в сторону. Человек внутри камеры побелел от ужаса, он был в тяжелом шоке. Никто не знал, что делать в таких случаях. И тогда очень молодой человек, высокий, сильный и спокойный, единственный черный среди собравшихся там примерно двадцати исследователей, шагнул вперед и крепко обнял спасенного за шею, просто обнял – и все. Он подержал его в объятиях некоторое время, и тут застывший от шока человек расхохотался и все присутствующие тоже стали гоготать. Но в результате этого происшествия зал немедленно закрыли, началось расследование, которое, в свою очередь, привело к тому, что несколько дней спустя была проведена тщательная проверка безопасности. На этом для меня закончились и проект, и мое пребывание в США.
Этот эпизод с моим участием в работе над фильмом позже стал обрастать все более невероятными слухами. Я будто бы снимал фильмы для NASA, или, больше того, работал исследователем NASA, или даже отказался от карьеры ученого и космонавта в пользу кино. Все эти выдумки звучат очень здорово и нисколько меня не смущают. Мне это не мешает, потому что я знаю, кто я такой. Или, лучше сказать, иногда память формирует себя сама, обретает независимость, принимает новые обличья, словно бы окутывая мягкой пеленой того, кто шагает вперед во сне. В моем фильме про интернет 2017 года «О интернет! Грезы цифрового мира» я задаю разным исследователям свой основной вопрос, который называю «вопросом фон Клаузевица». Военный теоретик Карл фон Клаузевиц в книге «О войне» изрек знаменитую фразу: иногда война мечтает сама о себе. В подражание этой прославленной цитате я задавал вопрос: не мечтает ли сам о себе и интернет? С тех пор некоторые знатоки фон Клаузевица заявили, что тот никогда такого не писал и такого афоризма нет даже в его письмах. И вот теперь я спрашиваю себя: то ли я чего-то не понял при чтении, то ли придумал эту мнимую цитату очень давно, постоянно убеждал себя в том, что это было сказано Клаузевицем, и в конце концов в это поверил.
Примерно дней через десять после происшествия с вакуумной камерой меня вызвали в иммиграционную службу. Я должен был немедленно явиться туда со своим загранпаспортом. Я понимал, что это значит. Поскольку я нарушил визовые правила, меня бы выслали из США, но не куда-нибудь через ближайшую границу, нет, меня отправили бы в Германию. Я купил себе в Питтсбурге испанский словарь и просто уехал. Расставаться с Франклинами было больно, но мы знали, что когда-нибудь да увидимся. Почти не останавливаясь, я добрался до Техаса и пересек границу около Ларедо. На ничейной территории на мосту через Рио-Гранде в моем «Фольксвагене» с воем заскрежетало в коробке передач – так, словно США не хотели отпускать меня, а Мексика еще не была готова принять. На ремонт я толкал машину на юг, в Мексику. Оттуда я через два дня поехал дальше и отдался на волю случая. Сначала я сделал остановку в Гуанахуато, потому что мог работать там на charreadas, мексиканском бое быков, но закончилось все уже через две недели из-за одного непредвиденного происшествия. В США на родео быка и наездника выпускают из тесного загончика, в Мексике же трое charros ловят быка с помощью лассо и валят на землю. Потом грудь ему обвязывают веревкой, и как только он оказывается крепко связан, его отпускают. Он сразу вскакивает на ноги и взлетает в воздух, и за две секунды, которые ощущаются, как будто ты находишься в переворачивающемся на большой скорости автомобиле, человек с моими умениями летит на землю. Каждый раз мне приходилось очень больно, но публика любила недотепу из «Алемании». Мой последний бык, вернее, мой последний молодой бычок – а я отваживался садиться только на молодых бычков – тоже вскочил было на ноги, но потом произошло нечто неожиданное. Он вдруг остановился и повернул ко мне голову. К восторгу зрителей я пришпорил его и закричал: «Atrévete, vaca!» – «Смелее, корова!» На этот раз бык отреагировал уже не спокойно, а коварно. Он прямиком помчался к каменному ограждению арены и протащил меня вдоль него, при этом моя больная нога оказалась аккурат между быком и каменной стеной. Правда, из предосторожности я привязал в качестве шины к голени и лодыжке пару деревянных школьных линеек, но на этом веселью пришел конец.
Чтобы продержаться на плаву, мне нужен был другой источник доходов. Для некоторых богатых rancheros, зажиточных мексиканских крестьян, связанных с charreadas, я возил через американскую границу стереоустановки, а также промышлял и телевизорами, потому что при провозе через мексиканскую таможню они облагались высоким налогом. Мне удавалось это делать, на перегоне через границу из Рейносы в Мак-Аллен была одна лазейка. Рано утром поденные рабочие ехали в техасский Мак-Аллен, а вечером возвращались домой в Мексику. На границе на многополосной дороге для них было три отдельных полосы, их машины узнавали по специальным наклейкам уже издалека. Такие наклейки мексиканцы получали после тщательных бюрократических проверок у властей США. Обходными путями я раздобыл себе мексиканские номера и такую наклейку. Моя колымага имела для этой цели самый подходящий вид. Рано утром пограничники США просто махали мне, чтобы я проезжал вместе с несколькими тысячами других машин по специальным полосам. Сегодня это и представить невозможно, но тогда, в 1965 году, почти не было наркоторговли и войн между бандами. Те, кто хотел попасть в США нелегально, просто переплывали Рио-Гранде и выходили на другом берегу – их называли mojado, мокрые. Для меня было важно лишь преодолеть небольшое расстояние до пограничного техасского города Мак-Аллена, не привлекая внимания к заштампованной визе в паспорте. На обратном пути мексиканцы пропускали безо всякого паспортного контроля. В редких случаях я привозил в Мексику кольты – это было скорее парадное оружие, рукоятки у них были красиво декорированы перламутром, что имело огромное значение. Богатые ранчерос хвастали ими – стволы должны были быть как можно длиннее, настоящий мачо не мог носить на бедре коротышку. Недавно я натолкнулся на письмо брату Луки, в котором описываю револьвер с таким длинным дулом, что рукоятку приходилось совать под мышку, а дуло, достававшее мне точно до пояса, приматывать к груди клейкой лентой так плотно, что я едва мог вздохнуть. Я спрятал его на себе, потому что так мне казалось безопаснее. Оружие в машине могли найти, а вот просто ощупывать гринго мексиканский таможенник никогда бы не стал, разве что того поймали бы при попытке бегства. Но эти промыслы вскоре закончились. Один ранчеро захотел себе кольт из стерлингового серебра, да еще и серебряную пулю к нему. Такого в Мак-Аллене не нашлось, пришлось заказывать дорогую игрушку специально. К тому же я был вынужден вложить в это собственные средства. Я продал все, что у меня было, и решил рискнуть. Но только вот ранчеро отказался купить у меня привезенный для него серебряный кольт, потому что к нему не было серебряной пули. Само оружие было в полной боеготовности, но патронов из серебра просто не существовало, во время ускорения в стволе они бы деформировались и дуло могло бы лопнуть. Прошло целых три недели, прежде чем этот человек, уже из одной лишь жалости, купил у меня чертов кольт. Так что я на своей шкуре изведал все то, что бедные мексиканские пастухи и батраки чувствуют каждый день.
