Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 32)
Работая над фильмами, я не видел пропастей рядом с моим путем, но все же притягивал к себе несчастья, словно надо мной тяготело проклятие. Когда уже все было готово для съемок моего первого игрового фильма «Признаки жизни» – заключены договоры, доставлены на место костюмы, – вдруг начался военный переворот. Железнодорожное сообщение оказалось прервано, прекратились вылеты, никто толком не знал, что происходит. Я ни до кого не мог дозвониться и поэтому поехал на машине из Мюнхена в Афины, почти не останавливаясь. Граница была еще открыта. Министерство, выдававшее разрешения на съемки, было закрыто, в его коридорах спали солдаты. Через нашего греческого директора картины я узнал, что все разрешения аннулированы, и к тому же было понятно, что военные заинтересованы в чем угодно, только не в производстве заграничных фильмов. Прождав несколько дней, я рискнул начать съемки. Но мне категорически запретили огораживать гавань острова Кос и обстреливать променад фейерверками. И тем не менее я все это сделал. Солдаты были повсюду, но меня не арестовали.
Но трудности только начинались. Петер Брогле, игравший в фильме главную роль, прежде чем стать актером, был канатоходцем в цирке. Он предложил устроить в крепости танец на канате, и хотя это не было предусмотрено в сценарии, я счел идею интересной, потому что это показало бы шаткое равновесие главного героя. Канатоходец всегда крепит свой канат самостоятельно. И вот во время съемок этой сцены из стены на высоте не больше двух метров выпал камень, Брогле упал и сломал пяточную кость. Это самая важная и уязвимая точка в человеческой стопе, именно на нее приходится основная нагрузка при ходьбе. За две недели до окончания съемок нам пришлось их прервать. Мой главный актер провел шесть месяцев в больнице и на реабилитации, и лишь потом мы смогли возобновить работу. Однако и после лечения Брогле мог передвигаться только с помощью сложного аппарата, прикрепленного к бедру, так что мы могли снимать его лишь выше пояса. А у нас еще не была отснята сцена с ветряными мельницами на Крите. У Томаса Мауха появилась очень простая и блестящая идея. Он с руки снял ноги статиста, который идет в сапогах по каменистой местности, а чтобы подхватить движение, уже стоял на изготовку Брогле. Камера поднимается, на долю секунды из кадра исчезают ноги, затем она ловит туловище и лицо протагониста и следует за ним до края возвышенности, за которым ждут мириады ветряных мельниц.
Неудачи досаждали нам и во время работы над другими фильмами. В самом начале нашего путешествия в Сахару, прежде чем нас перевезли в Африку, оператор Йорг Шмидт-Райтвайн повредил палец руки, прихлопнув его капотом, – кость раздробилась на мелкие кусочки, которые удалось правильно собрать только на стальную проволоку. Потом мы попали в тюрьму в Камеруне, хотя по сей день так и не ясно, за что. Наконец, по пути оттуда мы оказались во Внутренней Африке и собирались продолжить снимать в горах Рувензори на границе Конго с Угандой, но в Центральноафриканской Республике мы с моим оператором так сильно заболели, что не могли двигаться дальше. В Банги нам пришлось прервать нашу работу над текущим фильмом и вместо этого собирать материал для двух следующих. Во время съемок «И карлики начинали с малого» фортуна была более благосклонна, нам сплошь везло. Речь в фильме идет о восстании обитателей исправительной колонии, которые вдребезги разносят все вокруг, устроив оргию разрушения. Исполнители там такого маленького роста, что и обычный мотоцикл, и стандартная семейная кровать выглядят на их фоне как монстры. Один из лилипутов в фильме попал под машину без водителя, но тотчас же встал и продолжил с восторгом швырять в нее тарелки. Другой актер однажды загорелся во время съемок эпизода, где лилипуты, опьяненные разрушением, обливают бензином растения в горшках и поджигают их. Я бросился на горящего лилипута и погасил собой пламя, а у него остался только небольшой волдырь от ожога на ухе. Потом в прессе раздули одну совершенно незначительную деталь с этих съемок, и она зажила своей жизнью. Этот эпизод все время всплывает даже в самых коротких моих жизнеописаниях: я прыгнул в кактусы. Верно, все так и было. Ужасный вид горящего человека заставил меня дать актерам обещание: «Если все вы закончите эти съемки живыми и здоровыми, то я прыгну в поле кактусов, а вы сможете все это заснять на ваши восьмимиллиметровые камеры и фотоаппараты». Поле это простиралось прямо за главным зданием. Спрыгнуть туда оказалось легче, чем выбраться, потому что кактусы были высокими, росли густо и колючки у них были пренеприятно длинными. Некоторые так и перезимовали в моих коленных сухожилиях…
Похожее обещание я позже дал моему другу Эрролу Моррису: в 1978 году, когда вышел на экраны его первый фильм «Врата небес», я съел свой ботинок на глазах у публики в кинотеатре Беркли в Калифорнии. Никто, кроме меня, не принимал Эррола всерьез, потому что он ничего не доводил до конца. При большом музыкальном таланте он однажды неожиданно задвинул виолончель в угол; у него была почти готова диссертация в университете, но он ее так и не защитил[25]; собрал тысячи страниц материалов о серийных убийцах, но книгу о них так и не написал. Эррол решил делать свой первый фильм и стал жаловаться мне, как трудно добыть на него деньги. Тогда я сказал ему, что этот проект можно начинать просто с коробкой пленки, остальное подтянется. «Если это жизненно важный проект, деньги непременно сами побегут за тобой, как уличный пес с поджатым хвостом, – ободрял я его. – И уж на этот раз доведи проект до конца! Когда фильм покажут в кино, я съем свои ботинки, в которых буду в тот день». И этот анекдот тоже попал в наикратчайшие мои биографии, хотя гораздо важнее то, что фильм очень удался. Роджер Эберт, американский критик номер один, включил его в список «Десять лучших фильмов всех времен» – кстати, и «Агирре» там тоже есть.
Мы с Эрролом то дружили, то ссорились. Изучая серийных убийц и собирая данные, он месяцами торчал в богом забытой дыре Плейнфилд в штате Висконсин. Там орудовал самый известный из американских маньяков, Эд Гин. Его история легла в основу фильма Хичкока «Психо». Гин не только убивал, потрошил своих жертв, как дичь, и снимал с них кожу, чтобы сделать себе абажуры и кресла, но и по ночам тайно выкапывал на кладбище только что похороненных людей. Эррол обратил внимание, что раскопанные могилы образуют круг, в центре которого находится могила матери Гина. Выкопал ли Эд Гин в конце концов и свою мать? Мы долго гадали на этот счет. Но ответ можно было найти, только если бы Эррол сам тайно заглянул в ее могилу. Если останки матери все еще там, значит, Эд Гин ее не трогал, а если нет – выходит, что выкопал. Я предложил Эрролу помощь. Через несколько месяцев я с небольшой командой собирался ехать на машине из Нью-Йорка на Аляску на съемки, а на полпути к канадской границе мог встретиться с Эрролом в условленный день. Я приехал в Плейнфилд, достал кирки и лопаты, но Эрролу не хватило мужества. Он так и не объявился. Однако напрасное ожидание в Плейнфилде принесло плоды, которые пригодились мне в будущем. У нашей машины возникли проблемы со сцеплением, но в самом Плейнфилде не было автосервиса. Всего в нескольких милях оттуда находилось кладбище автомобилей, где механик разбирал их на части. И это место, и его владелец привели меня в восторг. Я вернулся туда чуть больше года спустя и уговорил механика стать главным персонажем в моем фильме «Строшек». Кладбище автомобилей и мрачный пейзаж вокруг придают фильму атмосферу несбыточной
Впрочем, самые жестокие удары выпали на мою долю во время работы над «Фицкарральдо». На съемках трудных фильмов у меня всегда с собой Библия в переводе Мартина Лютера 1545 года, в факсимильном издании. Я нахожу утешение в книге Иова и в Псалмах. Кроме того, у меня всегда под рукой книги Тита Ливия о Второй Пунической войне (218–201 до н. э.)[26]. Эта война началась с прорыва Ганнибала из Северной Африки и беспримерного по смелости перехода через Альпы на боевых слонах. После сокрушительных поражений у Тразименского озера и в битве при Каннах Рим оказался на краю пропасти. Квинт Фабий Максим получил командование войсками в практически безвыходной ситуации и спас Рим – а тем самым и знакомый всем нам Запад, который в противном случае стал бы финикийским, а не римским. Но спасение заключалось в том, что он постоянно отступал, не выходя на последнюю, решительную битву, которая могла бы стать концом Рима. Фабий Максим сделал ставку на постепенное, неумолимое изнурение противника. За это ему дали обидную кличку Кунктатор, «медлительный», или даже «медлительный трус», а история и по сей день не до конца признала его заслуги. Но Фабий Максим точно знал, что делал, хотя и навлек на себя презрение военных. Только Ганнибал понимал, что Фабий станет его погибелью. Когда был уничтожен большой контингент прибывших на подмогу войск под руководством его брата Гасдрубала, Ганнибал сказал: «Я знаю судьбу Карфагена». Фабий Максим для меня самый главный из моих героев, даже главнее Зигеля Ганса, а после Зигеля Ганса сразу идет Ганнибал.