Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 33)

Подготовка к «Фицкарральдо» в целом растянулась больше чем на три года. Изначально фильм собиралась делать компания 20th Century Fox. Джек Николсон был под большим впечатлением от моих фильмов и хотел сыграть у меня главную роль, но вскоре стало ясно, что он и 20th Century Fox собираются снимать фильм в ботаническом саду Сан-Диего, с миниатюрным пластиковым кораблем. Компьютерных эффектов в начале восьмидесятых практически не существовало. К тому же Джек Николсон брался только за те проекты, во время которых он мог лично присутствовать на баскетбольных матчах лос-анджелесской команды «Лейкерс». Он взял меня с собой на игру «Лейкерс» на своем личном самолете в Денвер и пытался убедить, что решение с ботаническим садом все же самое простое. Позже я поинтересовался, сколько вообще кандидатов на главную роль было у студии. Одним из них оказался Уоррен Оутс, который определенно был бы интересен в роли Фицкарральдо – даже при том, что это был бы кастинг против типажа. У него было «пролетарское» лицо, лицо человека, видавшего виды, а звездой он стал после фильмов «Дикая банда» и «Принесите мне голову Альфредо Гарсиа». По сценарию нам надо было строить суда и разбивать большие лагеря в девственных лесах. Продюсеры 20th Century Fox на большом собрании с присутствием всех сторон и юристов очень благожелательно разговаривали со мной, меня называли по имени, пока не было озвучено предложение из соображений безопасности снимать фильм в «хороших» джунглях, то есть в ботаническом саду. Я вежливо спросил в ответ, а какие же джунгли тогда плохие, и с этого момента их интонации стали ледяными: ко мне обращались лишь «мистер Херцог», и я уже знал, что останусь в одиночестве.

Позже меня не раз спрашивали, почему я не стал сразу же снимать фильм в джунглях у перуанского города Икитос, с его отелями и авиасообщением, то есть в джунглях, попасть в которые было проще. Но вокруг Икитоса на целых три тысячи километров ландшафт настолько плоский, что разница в высоте с Атлантическим океаном составляет чуть больше ста метров. А нам нужно было найти место с двумя параллельными притоками Амазонки, где реки разделены лишь узким гористым перешейком. Такого нигде не было. Реки там, правда, текли параллельно, но на расстоянии двадцати пяти километров, а посредине были горы, и они были слишком высоки. В конце концов мы нашли излучину реки Сенепа, которая приближается к реке Мараньон. Между ними была гряда холмов высотой не больше ста метров. Мы планировали перетащить корабль, который еще предстояло построить, оттуда в реку Мараньон. Несколько дальше по течению реки Рио-Сантьяго и Мараньон сливаются в одну и пробивают горную цепь. При этом русло сужается в ущелье и образует печально известные пороги у Понго-де-Мансериче, которые могут быть очень опасны в половодье. Тогда я вел дневник, который опубликовал десятилетия спустя под названием «Завоевание бесполезного». Вот выдержка из него:

Сарамериса, 9.7.79

Попугай у меня под ногами поедал свечку, держа ее в одной лапе. В этот момент в лавочку, дощатую будку, крытую рифленым железом, где мы заказали что-то перекусить, забрела курица с цыплятами – она напала на почти голого попугая, вырвала у него из задницы последние перья и несколько раз клюнула в израненную лысину. Затем она дочиста обтерла клюв об пол. Мы все обеспокоены подъемом воды и общаемся друг с другом почти как роботы. Никто из солдат на военном посту в Теньенте-Пингло не знал, каков уровень воды в реке. Нам только сказали, что несколько дней назад бесследно пропала лодка с одиннадцатью мужчинами; впрочем, они выпили слишком много aguardiente, водки из сахарного тростника, и отправились в Понго уже когда начало темнеть.

После долгих размышлений мы сочли, что все может получиться, потому что на Мараньоне вода стояла очень низко: только в прошлую ночь уровень опустился на добрых два метра, и наши лодки сели утром на мель, так что мы едва смогли стащить их на воду. А вот дела на Рио-Сантьяго обстояли не так хорошо. Должно быть, в верховьях на севере прошли страшные ливни, и вода в этой реке при слиянии с Мараньоном стояла ужасно высоко. Перед первыми порогами, которые, словно разрозненные прелюдии, предваряют Понго-де-Мансериче, навстречу нам задул резкий холодный ветер из прохода между скалами, и здесь еще можно было повернуть обратно. Вместе с холодным дуновением из ущелья до нас донесся отдаленный грохот, и никто не понимал, почему мы продолжаем идти дальше, но мы шли дальше, потому что шли. Вдруг перед нами встала взбесившаяся стена воды, в которую мы врезались пулей. Удар был такой силы, что лодка завертелась в воздухе, винт взвыл в пустоте, через какое-то мгновение мы ребром ударились об воду, и я увидел, что перед нами, как наваждение, поднимается горой вторая стена воды; она ударила в нас с еще большей силой, снова подняв лодку в воздух и закрутив ее, но уже в противоположном направлении. Перед тем как выйти на быстрину, я укрепил якорную цепь, чтобы она не упала за борт и не попала в винт, а бензобак был приварен намертво, но вдруг в воздух взмыл аккумулятор, здоровый, как на грузовиках. В какой-то момент он оказался прямо у меня перед лицом, держась на туго натянутых кабелях, и я ударился об него головой. Сначала мне показалось, что мой нос сломан у переносицы, изо рта пошла кровь. Я прижал аккумулятор к палубе, чтобы он совсем не улетел прочь. Затем на несколько мгновений вокруг нас и над нами были только волны, но мне запомнился в основном их рев. Потом помню, что мы вышли из ущелья кормой вперед. На отвесных лесистых склонах по обе стороны реки орали обезьяны.

На нижнем конце Понго, в Борхе, люди не поверили своим глазам, потому что при уровне воды выше шестнадцати футов еще никто не преодолевал пороги живым, а у нас было все восемнадцать[27]. Люди из деревни на этой опасной переправе молча обступили нас. Один посмотрел на мое отекшее лицо и сказал: «su madre»[28]. А затем дал мне хлебнуть своей aguardiente.

Мы заключили договор с деревней неподалеку, Ваваим. Но в этой местности существовали политические разногласия между двумя лагерями индейцев-агуаруна, и одна из группировок, километрах в тридцати выше по реке, воспользовалась нашим присутствием, чтобы укрепить свое влияние. К тому же рядом был еще и нефтепровод через Анды к Тихому океану, и внезапно на нем резко усилили присутствие военных. Никто не понимал, что это значит, но мы оказались в центре пограничной войны между Перу и Эквадором, граница которого проходила не так далеко к северу от нашего лагеря по горному хребту Кордильера-дель-Кондор. В этой ситуации я отозвал из лагеря всю команду и оставил только медпункт, чтобы лечить местных. Во время беспорядков лагерь был захвачен индейцами агуаруна, которые подожгли его. Они пригласили к себе еще и журналистов. Я был в Икитосе и слушал по хрипящей радиосвязи едва понятные сообщения, поступавшие из лагеря. Всю коммуникацию следующих часов я записал на магнитофон, чтобы спокойно разобраться, что происходит. Но и без этого было ясно, что съемки на какое-то время придется остановить.

Ко всему прочему сначала в перуанской, а затем и в международной прессе зазвучали обвинения, будто бы я во время съемок разорил здешние посевные поля и велел бросить местных индейцев в тюрьму. Меня обвиняли в том, что я якобы нарушал права человека, и в прочей чепухе. В Германии мне даже устроили публичный трибунал, и все это мрачной тенью ложилось на фильм. Фолькер Шлёндорф был тогда единственным, кто всецело меня поддержал. Помню, как на пресс-конференцию во время Гамбургских дней кино я принес для жадных до сенсаций журналистов неопровержимые документы, подтверждающие мою позицию, и тут вперед вышел Шлёндорф. Лицо у него было багрово-красным, я думал, у него случился удар. Но он так заревел на журналистов, что я до сих пор удивляюсь, как в таком не слишком крупном человеке может прятаться настолько громовой голос. Из всех режиссеров Нового немецкого кино, с которыми меня связывают дружественные чувства, только с ним мы близки по-настоящему. Позже Amnesty International подтвердила, что в Санта-Мария-де-Ньева – маленьком городке среди джунглей – несколько индейцев агуаруна и в самом деле на некоторое время были арестованы полицией, однако это произошло задолго до начала съемок и было связано отнюдь не с нами, а с тем, что на них донесли торговцы и владельцы баров из-за неуплаты долгов. Но об этом в прессе не говорилось ни слова; такая история не возбуждает, она не sexy. Агуаруна изображали как народ, почти не тронутый цивилизацией, живущий в согласии с природой, при этом индейцы носили солнечные очки Ray Ban и футболки с Джоном Траволтой из «Лихорадки субботнего вечера». У них были скоростные моторные лодки, они пользовались радио и обращались к услугам собственных консультантов по прессе. Мне просто пришлось все это выдержать и начать строить новый лагерь на расстоянии две тысячи километров от прежнего. Там, между реками Урубамба и Камисеа, я и нашел подходящую цепь холмов, отделявшую реки друг от друга примерно лишь на километр.

На меня обрушились все катастрофы, какие только можно придумать, не только киношные, но и настоящие. Правда, всего лишь «кинокатастрофой» было то, что исполнитель главной роли, Джейсон Робардс, на середине съемок «Фицкарральдо» настолько тяжело заболел, что нам пришлось отправить его самолетом в Штаты. Врачи не разрешили ему вернуться в джунгли. Нам пришлось заново снимать уже почти готовый фильм, на этот раз с Кински, и мой брат Луки с трудом поддерживал жизнь в разваливающемся кинопроизводстве. Он собрал всех финансистов и страховщиков в Мюнхене и изложил им ситуацию безо всяких прикрас. Он также разработал план, благодаря которому производство фильма было спасено. Меня спросили, найду ли я силы, чтобы начать снимать еще раз. Я сказал, что конец этого фильма означал бы конец всех моих мечтаний, а я не хочу жить без мечты.