Вера Вольф – Грехи Северной бухты (страница 6)

— Что ему не рады.

Поворачивается. В глазах удивление. Настоящее — не игра.

— Почему?

— Потому что он тебя использовал. Я не простил ему.

Тишина. Только дворники шуршат. И её дыхание — медленное, глубокое.

— А мне? — тихо. — Ты мне простил?

Смотрю на дорогу — белую, пустую.

Не отвечаю.

Потому что если честно — нет.

Она сама знает.

Глава 3. Дом над фьордом

Калитка заедает.

Дёргаю — раз, второй. Ржавчина осыпается. Снег под ногами хрустит, но не белый. Серый, перемешанный с песком.

Улица пуста. Раннее утро, полярная ночь, но здесь даже фонарей нет. Только море внизу — чёрное, тяжёлое, с белыми барашками волн. И ветер. Такой ветер, что слёзы текут сами.

Толкаю калитку. Захожу во двор.

Дом стоит на скале. Сосны вокруг, снег на крыше. Бабушка любила этот дом. Я любила. Сейчас он похож на труп.

Окна целы — чудо. Но дверь открыта. Не взломана — просто открыта. Кто-то аккуратно подобрал ключ, вошёл и похозяйничал.

Поднимаюсь на крыльцо. Третья ступенька прогнила — нога проваливается по щиколотку. Матерюсь сквозь зубы.

Толкаю дверь. Запах. Плесень, сырость, холод. И что-то сладковатое — гнилые доски? Мыши?

Внутри темно. Нащупываю выключатель — света нет. Отключили. Достаю телефон, включаю фонарик. Луч скользит по стенам.

Следы. Грязь на полу, раздавленные окурки, пустые бутылки. Кто-то жил здесь. Недавно.

Прохожу на кухню. Печь разбита. Кирпичи валяются на полу, сажа на стенах. Провожу пальцем по одному — палец чернеет, печёт. Раковина сорвана, трубы торчат ржавыми пальцами. Шкафчики открыты — внутри пусто.

Бабушкины тарелки. Её чайник. Её ложки с потёртыми ручками. Всё исчезло. Замираю посреди кухни. Фонарик дрожит в руке.

Не реви.

Гостиная. Диван порван, пружины торчат наружу. Ковёр исчез — на полу голые доски, покрытые чем-то чёрным. Телевизора нет. Книжного шкафа нет. Даже штор нет — голые карнизы.

Спальня бабушки. Не хочу туда заходить. Но иду. Кровать на месте — слишком большая, чтобы вытащить. Матрас исчез. Остался деревянный каркас с резными спинками. Кто-то нацарапал на изголовье ножом: «Здесь была Аня».

Выдыхаю. Сжимаю телефон так, что пластик скрипит.

Выхожу на крыльцо. Вдыхаю морозный воздух. Дрожу — от холода или от злости, не пойму.

Набираю 112.

— Служба спасения.

— Мне нужна полиция. Взлом, кража, вандализм.

— Адрес?

— Северная бухта, улица Панфиловка, дом двенадцать.

— Минуту.

Гудки. Переключения. Музыка ожидания. Жду. Снег падает на волосы, тает, стекает за шиворот.

— Дежурный старшина Семёнов. Что случилось?

Объясняю. Коротко, чётко. Семь лет юриста на нервах — хоть что-то полезное.

— Дом разграблен, — говорю в конце. — Следы присутствия, повреждения, пропажа имущества.

— Ваша собственность?

— Я наследница.

— Документы?

— В машине.

— Приезжайте в отделение. Напишете заявление. Выезд на место — через неделю, не раньше.

— Неделю? Там всё сожгут.

— Приоритетность, гражданочка. У нас два трупа за неделю. Не до вашей дачи.

— Это не дача. Это дом.

Пауза. Он что-то жуёт — слышно хруст.

— Я понял. Через неделю.

Кладут трубку.

Смотрю на экран. Звоню обратно — занято. Ещё раз — сброс.

— Да чтоб тебя.

Убираю телефон в карман. Огибаю дом. Газовый баллон на месте — не утащили. Крыша не просела. Стены целы.

Самое дорогое — не стены. Самое дорогое — внутри.

А внутри пусто.

Сажусь на ступеньки. Ветер хлещет по лицу. Где-то внизу, за обрывом, море шумит. Волны бьют в скалы, шипят, откатываются.

Здесь мы строили шалаш. Здесь он впервые меня поцеловал.

Закрываю глаза.

Вспоминать — больно. Не вспоминать — не получается.

Телефон пищит. Водитель: «Жду у калитки, долго ещё?»

Пишу: «Иду».

Встаю. Отряхиваю снег. И замечаю — на перилах крыльца синяя лента.

Полицейская? С цифрами, с печатью.

Дёргаю — не отвязывается, висит глухо. Кто-то из полиции был здесь. И не просто был — опечатал.

Но дом не опечатан. Дверь открыта.

Набираю другой номер. Помню наизусть.