Вера Вольф – Грехи Северной бухты (страница 4)
Дверь открывается. Зоя заглядывает.
— Идёмте.
Аля встаёт. У двери останавливается. Не оборачивается.
— Ты не изменился.
— Ты тоже.
Уходит. Я слышу её шаги — по коридору, потом в приёмную.
Через десять минут Зоя возвращается.
— Она рвёт документы в приёмной.
— Какие?
— Заявления от жителей. Говорит, ошибок много. Перепечатывает.
Уголок губ дёрнулся — одёргиваю себя.
— Пусть рвёт. К обеду папка на подпись.
— Ты издеваешься?
— Нет. Проверяю границы.
— Чьи? Её или свои?
Зоя уходит. Я не отвечаю. Смотрю в окно — в черноту. Там ничего нет.
В двенадцать она приносит папку.
Аля идёт следом. Бледная, губы в нитку. Я замечаю — у неё дрожат пальцы, когда она поправляет рукав блузки. Прячет шрам.
— Восемнадцать заявлений, — Зоя кладёт папку на стол. — Перепечатала все.
Открываю. Первый лист. Второй. Третий.
Без ошибок. Идеальные формулировки. Даже подписи жителей. Она перерисовывала их вручную — я вижу нажим.
— Хорошо.
— Это всё? — Аля смотрит на меня.
— Нет. В три едем к Соболеву. Будешь вести протокол.
— Я не секретарша.
— Помощница. Делаешь то, что скажу.
Хочет что-то сказать — открывает рот. Зоя качает головой — незаметно, одними глазами. Аля замечает. Замолкает.
Уходит. Я слышу — не сразу идёт к себе. Останавливается у двери. Стоит. Потом шаги удаляются.
Зоя задерживается.
— Ты её сломаешь.
— Не сломаю.
— Сидела в туалете полчаса. Вернулась красная. Плакала.
Сжимаю челюсть до хруста.
— Не мои проблемы.
— Твои. Сам притащил.
Дверь закрывается. Я остаюсь один.
Телефон пиликнул — напоминание. Три часа. Я уже готов.
В половине третьего выхожу в приёмную.
Сидит у окна. Волосы собраны, белая блузка, юбка. Чёрная, узкая. Берёт планшет, диктофон, блокнот. Грузит в сумку.
— Всегда столько таскаешь?
— Хочу всё записать.
— Соболев не терпит записи. Слушай и запоминай.
Замирает. Диктофон так и остаётся в руке.
— Это невозможно. Он говорит быстро.
— Твои проблемы.
Выходим. Мороз щиплет щёки. Она натягивает воротник до подбородка, дышит в ткань. Пуховик — тот самый. Я помню.
Сажусь за руль. Дворники скребут по замёрзшему стеклу. Она садится рядом. Хлопает дверью — тяжело.
— Поехали.
— Не могу. Ремень.
Поворачиваюсь. Её пальцы — голые, без перчаток — пытаются защёлкнуть замок. Дрожат. Не от холода — от напряжения. Боится Соболева. Или меня.
— Дай сюда.
— Что?
— Ремень.
Наклоняюсь. Пальцы натыкаются на её — ледяные. Она дёргается, отводит руки. Я застёгиваю. Медленно. Тяну ремень, слышу, как она выдыхает.
— Ты издеваешься.
— Нет. Работаю.
Выпрямляюсь. Завожу. Двигатель рычит.
Едем по набережной. Справа море — чёрное, в белых шапках волн. Слева дома. Те же. Пекарня, магазин, бар. Ветер свистит в щель окна.
— Ты часто сюда ходил? — спрашивает. Смотрит не на меня — на тёмное стекло.
— Куда?
— В «Морж». Мы встречались.
— Не помню.
— Врёшь.
Сжимаю руль.
— С чего ты взяла, что буду с тобой откровенничать?