Вера Тумасова – Оболганный император (страница 13)
Учебные занятия Павла Петровича вновь были прерваны летом 1771 года горячкой, принявшей опасный характер. Екатерина, хотя и старалась успокоить себя тем, что эта болезнь – предвестница возмужалости, встревожилась и переехала из Петергофа в Петербург, где, несмотря на свою любовь к загородной жизни, провела два месяца, почти ежедневно навещая сына. Императрица и Никита Панин ухаживали за больным. Болезнь была столь опасна, что опять возник вопрос престолонаследия. В случае несчастья не без участия графа Г. Г. Орловаподумывали объявить наследником престола Бобринского, но Павел выздоровел и 28 августа был отслужен торжественный молебен по случаю его выздоровления.
П. П. Лопухин () писал: «выздоровление Павла было встречено демонстративным ликованием оппозиции, а сам он впоследствии рассказывал родным и близким о том, как в молодости его едва не отравили. Он выздоровел, и перспектива сделать его в скором времени царем снова стала смущать умы подданных».
После выздоровления Павла Петровича, во время отлучки Орлова в Москву (сентябрь – ноябрь 1771 года), для борьбы с чумой и, в особенности, со времени его отъезда, в апреле 1772 года на мирные переговоры с Турцией – на конгресс в Фокшаны, могущество Орлова стало падать и окружение уже видело попытку навсегда удалить его от двора. С его отъездом, Екатерина стала заметно ласковее к сыну. Она стала чаще видеться с ним, лучше узнала его и окружавшее его общество, а Павел стал меньше стесняться в присутствии матери. Он был очень тронут её ласками, и между ними установилось взаимное доверие, что видело всё окружение. Эту перемену подтверждала сама Екатерина: «Никогда мы такъ не веселились, какъ въ эти девять недель, проведенныхъ въ Царскомъ Селе, съ моимъ сыномъ, который делается хорошенькимъ мальчикомъ. Утромъ мы завтракали въ прелестной зале, расположенной близъ озера и расходились, нахохотавшись досыта. После этого каждый занимался своимъ деломъ; потомъ обедъ; въ шесть часовъ прогулка или спектакль, а вечеромъ подымался шумъ во вкусе всехъ, которые меня окружаютъ и которыхъ здесь много. Сынъ мой не хочетъ отставать отъ меня ни на шагъ и я имею честь такъ хорошо его забавлять, что онъ иногда подмениваетъ билеты, чтобы сидеть за столомъ рядомъ со мною. Я думаю мало можно найти примеровъ такого согласия въ расположении духа». Кобеко считал, что в убеждении Екатерины Орлов держал её в подчинении и употреблял во зло её доверие, внушая ей ложные понятия о сыне. Поэтому она и решила во благо государства и для безопасности великого князя, «положить пределъ честолюбию временщика и скинуть съ себя наложенное имъ ярмо».
Воспитывали Павла как французского дофина по моде культурных слоёв европейского общества, как это было принято при дворе Елизаветы, в рыцарском духе на французской литературе. Шильдерписал: «Эстетическая впечатлительность, слабонервность, съ одной стороны, поклонение рыцарскимъ добродетелямъ: великодушию, мужеству, стремлению къ правде, защите слабыхъ и уваженние къ женщине – съ другой, навсегда привились къ натуре Павла. На Павле сказались впоследствии все достоинства и недостатки французского воспитания: живой, любезный, остроумный, онъ полюбилъ внешность, декорации, любилъ щеголять своими костюмами и десяти, одиннадцати летъ уже занять былъ „нужными мыслями“ и „маханиемъ“». В основном,молодого великого князя, как и самого Панина, обучали представители иноземных школ: бывший профессор Страсбургского университета француз Николаи, его соотечественник писатель Лафермьер, известный географ – моряк Плещеев, хотя и русский, но, вышедший из английской школы. Панин был германофилом, как сказали бы сейчас, и боготворил Фридриха II, тем не менее, он не отказывался от своей национальности. Валишевский отметил, что в своей программе обучения Панин не отодвигал Россию на задний план, поскольку ее языку и литературе должно принадлежать первое место, даже если бы не существовало Ломоносова и Сумарокова.
Много позже историки стали резко осуждать воспитание Павла, хотя оно ничем не отличалось от воспитания наследников других европейских государств, будь то наследники Людовика XV () или великого Фридриха. Валишевский,описываяособенности формирования личности Павла,в пух и прах громил методы его воспитания. При этом он не учитывал, что за сто с лишним лет многое изменилось в обществе, включая и само общественное сознание, хотя нужно отдать ему должное в понимании причин особенностей воспитания наследника. В частности, он отмечал, что о правильности уроков при дворе с пышными празднествами и развлечениями не могло быть и речи, поскольку между прогулками, парадными обедами, спектаклями и маскарадами невозможно соблюсти строгое расписание. Ребёнок, по сути, вёл образ жизни взрослого человека, не будучи к этому готов. «При дворе Павел очень рано стал ходить в театр, что не могло быть для него очень назидательно, так как он видел пьесы вроде „Ревнивого фавна“ или „Безумства любви“, поучался разбирать достоинства известных балерин…»
Можно только удивляться тому, что влияние развращённого двора Екатерины, где поощрялись его преждевременные ухаживания за фрейлинами, не испортили нравственность Павла. «… молодой великий князь интересовался гораздо больше теми суровыми уроками, что давали ему его учителя. Когда им случалось говорить в его присутствии двусмысленности; как о том с негодованием свидетельствует честный Порошин, то Павел обыкновенно пропускал услышанное мимо ушей. Но зато он запоминал их панегирики Волынскому, министру-преобразователю императрицы Анны Иоанновны, ставшему жертвой своих благородных стремлений, а также их споры насчет неправоты Карла I по отношению к его подданным».
Здесь сказалось и очень сильное положительное влияние архимандрита Платонакоторомуудалось заложить в душу будущего Императора четкое и ясное понятие о нравственности, о том, что хорошо и что плохо, но мальчику приходилось метаться между точкой зрения Платона и укладом двора «матушки», что очень трудно понять ребёнку. Плохую службу для него сыграло и то, что с младых ногтей Павлу внушали, что «по своему рождению и призванию он человек единственный в своем роде, – будущий царь!» (). «Еще ребенком он был полон мыслей, чувств и честолюбивых мечтаний, которых его мозг не мог переработать, так как чувственные способности всегда брали у него верх над всеми другими». «И, грезя наяву, он уже распределял должности, жаловал чины, командовал армиями, давал сражения. Смешивая идеи двух противоположных направлений, имевших на него влияние, он то мечтал о самодержавной власти, – и, действительно, она вскружила ему голову, как только он ее достиг, – то увлекался мальтийским романом, с которым и связал впоследствии судьбы своей родины. Он обращался со своими камергерами или как с рабами, или наряжал их в рыцарей крестовых походов, закованных в латы, и устраивал с ними турниры».
С другой стороны, Павел впитывал мировоззрение «конституционалиста Панина и масона Плещеевас его мистицизмом», либерализм и гуманитарные взгляды и Монтескье и Беккариа. Они открыли перед Павлом новый взгляд, призывая его к преобразованию своего государства, но не показали правильных путей к его достижению. Екатерина, думая о воспитании Павла, мало думала о его личности, тем более что она не могла устранить и контролировать влияние окружающей среды. В то время, как Никита Панин всячески отвлекал своего ученика от военных занятий, а императрица пыталась очистить свою армию от прусских милитаристских традиций, младший брат Никиты Петр Иванович Панин, не только мечтал подчинить милитаризму всё государство, но и внушал это Павлу. «Павел будет царем, властелином, перед которым все трепещет и который все может: Порошин, ничего не понимавший в философии, непрестанно напоминал об этом ребенку. Павел каждый день слышал, как этот Порошин и другие восхваляли в Петре Великом гениального солдата, моряка и ваятеля, вылепившего свой народ на свой образец, словно кусок мягкого воска; или как они превозносили гений Фридриха, великого капрала, сумевшего выдрессировать свой народ, точно полк солдат, или сурового героического Мильтиада, без которого Греция погибла бы при Марафоне, несмотря на всех своих философов. Быть сразу Фридрихом, Петром Великим и Мильтиадом и этим затмить Екатерину – стало заветным желанием Павла. Но при этом он не хотел отрекаться от философии, надеясь, что ее идеи вдохновят его для возрождения его страны, и не отказывался также от самодержавной власти, необходимой, как он думал, для того, чтобы совершить это великое дело» , – отметил Валишевский. Различные точки зрения авторитетов, в т.ч., трагические события его детства и недостатки воспитания, запутали его и отразились на его жизни.