Вера Тумасова – Оболганный император (страница 14)
Будучи от природы добрым, веселым, великодушным и резвым ребёнком, с открытым сердцем Павел стал «жертвой слишком часто пугавших его призраков… Постоянно вспоминая о Петре III, он не менее часто выражал свои сомнения относительно того, что он его сын». Валишевский отметил, чтоПавлу было чуждо чувство деликатности в области родственных чувств. «… в тайне своего рождения он находил новый предлог для мучений, новый повод для скандала и лишнее объяснение для своей враждебности и недоверчивости. По природе экспансивный, он постепенно научился скрывать свои мысли и следить за своими словами. Он примешивал горечь ко всем своим радостям. И наконец, в виде протеста на воображаемое попрание его прав, в нем развилась непомерная гордость и преувеличенная обидчивость». В конечном итоге, при всех недостатках воспитания, из Павла вышел не глупый и не развращенный человек. «Всех, кто знакомился с ним, он поражал обширностью своих знаний и очаровывал своим умом. Он долгое время был безупречным супругом и до последней минуты жизни страстно поклонялся истине, красоте и добру».
Благодаря стараниями ПанинаПавел преклонялся перед Петром I и французским Королём Генрихом IV. Пётр создал мощную Империю, а Генрих – сильное королевство, которое стало доминировать в Западной Европе. Павел уже был убеждён в своей исключительности.
Коцебу отметил, что особое внимание было уделено религиозному воспитанию великого князя, который до самой своей смерти отличался набожностью.
В организованной Паниным обстановке была заложена основа политического сознания Павла Петровича: «… критическое отношение къ правительственной деятельности матери, сочувствие къ личности отца… Душа самолюбиваго и впечатлительного великаго князя отравлена была смутнымъ чувствомъ боязни и подозрительности къ государыне – матери; взглядъ Никиты Панина, что Екатерина явилась похитительницей трона, въ ущербъ правъ сына, естественно, по мере развития жажды деятельности въ Павле, – не могъ не находить сочувственного отклика въ тайникахъ его сердца. Такъ, въ нежномъ еще возрасте, Павелъ переживалъ въ своей душе тяжелую драму, являясь невольнымъ выражениемъ дворовыхъ и общественныхъ настроений».
Вместе с тем, Павлу было внушено, что негативное отношение к матери и её деятельности обосновывается «законностью», «страданием вернейшихъ и усерднейшихъ сыновъ отечества», т. е. всего народа. Павел постепенно привыкал ставить закон и благо народа, выше интересов знатных и богатых. Он был убеждён, что народное благо может быть сохранено лишь благодаря сильной монархической власти. Внутренние противоречия, раздирающие великого князя, облегчались для него воспитанной в раннем детстве высокой религиозностью, которая определяла его отношение к матери и окружению. Необходимость постоянно сдерживаться, скрывая свои чувства, повлияли на характер юноши, отличающегося остротой ума. Природная доверчивость сменялась подозрительностью к одним и тем же лицам, а боязнь умалить свое значение делала его иногда не в меру гордым и притязательным, что долгое время не было слишком заметным для посторонних.
Лишь умный и тонкий наблюдатель, искренно желающий добра Екатерине и её сыну – знаменитый философ и энциклопедист Дидро, проведший в 1773—1774 годах несколько месяцев при дворе Екатерины, отметил те дурные последствия воспитания великого князя и, которые впоследствии мучительно отзывались на Павле в течение всей его жизни. Дидро был в Петербурге после достижения им совершеннолетия в 1772 году, когда враги Екатерины напрасно рассчитывали, что Павел в той или другой форме будет допущен к соучастию в управлении государством. Его день совершеннолетия прошел, как и все будничные дни. Императрица не хотела подать малейшего повода к излишним толкам о его правах. Павел получил лишь возможность исполнять канцелярские обязанности генерал-адмирала и командовать кирасирским полком в качестве полковника. (Оба звания были пожалованы Павлу ещё в 1762 году.) Кроме того, иногда Екатерина приглашала сына присутствовать при разборе почты и на некоторых докладах.
Через некоторое время Императрица перестала привлекать Павла к таким делам. Судя по высказываниям некоторых историков и современников, Павла мало интересовали эти занятия. Очевидно, он плохо представлял себе, что означает управление государством. Чуть ли не с самого рождения ему «задурили голову» тем, что он должен властвовать. Справедливости ради следует отметить, что Павел Петрович пока не был готов к такому труду. Сторонники великого князя оказались в некотором затруднении. Формально им нечего было предъявить Екатерине. Скорее всего, через переворот им хотелось «порулить» страной под именем Павла.
Сам он по убеждению, был врагом какого-бы то ни было насильственного переворота в свою пользу. Панин пробовал внушить Павлу Петровичу мысль о необходимости требовать от матери реальной власти, но это закончилось его отставкой, поскольку Павел, в минуту откровенности, желая предостеречь мать от интригана Сальдерна, сам рассказал ей о его внушениях. Единственным прямым результатом интриги Сальдерна было заключение с Данией 21 мая 1773 года трактата , по которому Павел Петрович уступил ей свои родовые владения: Шлезвиг и Голштинию, в обмен на графства Ольденбург и Дельменгорст. Через два месяца Павел был вынужден уступить их коадъютору Любскому Фридриху – Августу, представителю младшей линии голштинского дома и фактически был лишён своей собственности. Всё это воздвигало ещё большую преграду между матерью и сыном, и в конце июля 1773 года отношения между ними сильно обострились.
Впрочем, Шильдер, ссылаясь на Записки князя Вяземского, отмечал, что по характеру своему, Никита Панин не обладал решительностью воли, и ему никогда не могла бы прийти мысль воспользоваться своим питомцем, для проведения переворота, а брату Панина – Петру Ивановичу, императрица никогда не доверила бы своего сына. Шильдер упрекал Панина в том, что он не счёл нужным объяснить своему воспитаннику истинный смысл переворота 1762 года и историческое значение воцарения Екатерины, сравнительно с правлением её предшественников. Напротив, несмотря на то, что он был участником переворота, свергая Петра III, он восхвалял его и вселял в сына снисходительное отношение к его заблуждениям и увлечениям. Он ни слова не сказал о том, чем Ропша обязана Екатерине, что имело бы громадное значение для Павла и не прошло бы для него бесследно.
Несмотря ни на что, Екатерина понимала и ценила Панина, но недооценила его внушений цесаревичу по отношению к ней самой.
Биографы Павла Петровича, прибегая к одностороннему подбору фактов, довольно резко осуждают Екатерину II в её отношении к наследнику престола. На деле всё оказывалось значительно сложнее. Нельзя забывать, что до переворота мать фактически не видела сына, на которого влияли посторонние люди. Отсутствие матери в младенческие годы всегда самым скверным образом сказывается на психике ребёнка. Между ними фактически отсутствовала близость матери и сына, которая и не могла возникнуть в сложившейся ситуации. Екатерина по отношению к Павлу Петровичу была достаточно холодна. Ещё десятилетним Павел признавался, что «… у Государыни скучно и принужденно и что принужденье такое ему несносно» По Свидетельству Кобеко, французский посланник Сабатье-де – Кабр доносил 20 апреля 1779 года «Императрица, которая жертвует для приличия всемъ остальнымъ, не соблюдаетъ никакого снисхожденья въ отношенье къ сыну. Для него – у нея всегда видъ и тонъ Государыни и она часто прибавляетъ къ этому сухость и обидное невнимание, который возмущаютъ молодаго великаго князя. Она никогда не относилась къ нему какъ мать; передъ нею онъ всегда почтительный и покорный подданный. Заметно, что эта манера, неприличная и жестокая, происходитъ исключительно отъ ея сердца, а не отъ того, чтобы она желала дать ему строгое воспитанье. Она оказываетъ сыну только внешние знаки вниманья, которые вынуждаются необходимостью. Поэтому великий князь стоить передъ нею какъ передъ судьею; везде въ прочихъ местахъ онъ имеетъ видъ совершенно развязный и нимало нестесненный. Онъ выражается любезно и свободно и старается нравиться всемъ приближеннымъ своимъ вниманьемъ, вежливостью и обязательностью разговора. Онъ безъ аффектации наблюдаетъ все, что происходить на его глазахъ, но его упрекаютъ за любовь къ доносамъ и за то, что онъ ничемъ не пренебрегаетъ, дабы узнать обо всемъ, что только можно».
Нельзя сбрасывать со счетов и характер Павла, формировавшийся минуя материнское влияние. Двойственность чувств ребёнка, с одной стороны, жаждущего материнской любви, с другой – обиженного на невнимание матери, не могла не повлиять на его отношение к Екатерине. Сыграл свою отрицательную роль и ближайший воспитатель Павла – Никита Панин, делающий всё для углубления разногласий между матерью и сыном. Нельзя также не принимать во внимание и нежелание Екатерины отказываться от власти в пользу не любимого сына. Она убедила себя и своё окружение в том, что её сын не пригоден к управлению государством, что освобождало её от угрызений совести.