Второй день конференции начался докладом Александра Дубровского (Санкт-Петербург) «Стратегия дозволенного и недозволенного в фальсификациях пушкинских текстов»[208]. Предметом рассмотрения докладчика стали тексты, выдаваемые за пушкинские, типы таких мистификаций и стратегии их авторов. Публикации чужих стихов под именем Пушкина начались еще при его жизни. Корыстолюбивые издатели карманных книжек и альманахов печатали за подписью Пушкина любовные стихотворения его дяди Василия Львовича, В. Туманского, С. Шевырева и других. Еще один большой пласт псевдопушкинианы пушкинского времени — «возмутительные» стихи (в частности, эпиграммы на царствующих особ), где чужие строки нередко контаминировались с теми, которые в самом деле принадлежали Пушкину. Наконец, массовое сознание охотно приписывало Пушкину сочинения не только любовные, но и похабные. Эту традицию продолжил в конце ХX века Михаил Армалинский, создатель порнографических, якобы переведенных с французского «Тайных записок Пушкина», которые вышли сначала в США, а затем в России — стараниями владельцев издательства «Ладомир», мотивировавших издание потребностью публики «в сексуальном мифе и сексуальном герое». Если в данном случае фальсификаторы превосходно сознавали, что делают, то нередко о «новых» стихотворениях, якобы принадлежащих Пушкину, возвещают невежды, не подозревающие, например, о существовании поэта Алексея Михайловича Пушкина.
Татьяна Китанина (Санкт-Петербург) посвятила свой доклад «„Под моим именем нельзя будет…“: еще раз о том, что и как защищал Пушкин в „Повестях Белкина“» произведению политически и морально невинному. Тем не менее, издавая «Повести», Пушкин решил обойти верховного цензора и отдал рукопись в обычную цензуру под именем Белкина. Более того, он выстроил внутри текста целую оборонительную систему, снабдил вымышленного автора Белкина биографией, поместил перед повестями предуведомление от издателя и письмо ненарадовского помещика. Ко времени выхода «Повестей» подобный ход был уже настолько клишированным, что не раз высмеивался романистами (особенно эффектно — в вышедшем в 1825 году романе Фенимора Купера «Лайонел Линкольн, или Осада Бостона», где автор последовательно отвергает все традиционные источники книги: никто не умирал у меня по соседству, никто не передавал мне старинной рукописи и проч.). Для Пушкина образцом «металитературных» предисловий служил, по-видимому, прежде всего Вальтер Скотт (особенно первое издание его «Рассказов моего хозяина» во французском переводе Дефокомпре), который, так же как и Купер, пародировал традицию приписывания собственных текстов фиктивному автору. Однако в то самое время, когда Пушкин работал над «Повестями Белкина», в поле его зрения находился и другой, непародийный фиктивный автор — Жозеф Делорм, которому приписал свои стихотворения Шарль-Огюстен Сент-Бёв. Если Скотт сочинил пародийное предисловие к серьезной рукописи, то Сент-Бёв опубликовал серьезное предисловие к серьезной рукописи; более сложный случай представляет книга П. Л. Яковлева «Рукопись покойного Клементия Акимовича Хабарова…» (1828), где содержатся рассуждения о реформе русской азбуки, относительно которых критики не могли определить, всерьез предлагаются эти новшества или в шутку. Воспринятый на фоне этих разных типов фиктивного автора, Белкин превращается в пустую клетку, которая заполняется читателем в зависимости от того, нравятся ему повести или нет. Если не нравятся, Белкина легко назвать графоманом, если же нравятся, то его можно произвести в большие писатели.
Андрей Добрицын (Лозанна) начал доклад «Ноэли, попурри и „Гавриилиада“»[209] с библиографического экскурса. Знаменитые пушкинисты — Б. В. Томашевский, М. П. Алексеев — находили в литературе французского либертинажа и западноевропейских новеллах о мнимом благочестии отдельные элементы, близкие к «Гавриилиаде», но готового сюжета, который Пушкин мог бы использовать, не нашли. Добрицын такую французскую поэму нашел: это «Попурри о благовещении», напечатанное с жанровым подзаголовком «духовная песнь» (cantique) в сборнике «Внучатый племянник Аретино» («Petit-neveu de l’Aretin», 1800). Докладчик, правда, не стал утверждать наверняка, что «попурри» явилось прямым источником пушкинской поэмы; сходство может быть объяснено и просто жанровой логикой; однако Василий Львович Пушкин вполне мог привезти из Парижа эту пикантную новинку. Помимо кощунственных попурри, «Гавриилиаду» можно возвести и к пародийным ноэлям (жанр этот, изначально вполне благочестивый, имел большой либертенский потенциал, и начиная с XVI века французы охотно сочиняли пародийные ноэли, сохраняя метрику и даже рифмы благопристойных образцов). Докладчик сопоставил ноэль Д. П. Горчакова «Как в Питере узнали…» с «Ноэлем на 1764 год», опубликованным в «Секретных мемуарах» Башомона. Сходство и здесь разительное (вплоть до пассажа о начальнике полиции Сартине, которому в русском стихотворении соответствует упоминание Шешковского), хотя и оно может быть сочтено типологическим.
Доклад о «Гавриилиаде» нечувствительно подвел аудиторию к собственно «вещам, о которых не…». Им посвятила доклад «Пушкинское „Как широко, как глубоко“: скабрезность или кощунство?» Наталия Мазур (Москва). Докладчице «аккомпанировал» Александр Жолковский: ему была поручена декламация тех стихотворных отрывков, которые Мазур робела огласить сама; забегая вперед, скажем, что с этой ролью Жолковский справился блестяще: читал бархатным голосом, оттеняя совершенной серьезностью интонаций обсценность сюжета и лексики. Предметом доклада, как явствует из названия, стали четыре пушкинские стихотворные строки из письма к А. Н. Вульфу от 10 октября 1825 года: «Как широко, / Как глубоко! / Нет, бога ради, / Позволь мне сзади…» В письме Пушкин аттестует эти строки как подражание Языкову. Докладчица сначала остановилась на эдиционной судьбе восьми эротических элегий Языкова (на одну из которых как раз и намекал Пушкин). Публикация этих элегий (с купюрами) М. К. Азадовским в «Полном собрании стихотворений» Языкова 1934 года мотивировалась их антиклерикальной направленностью (слово «поп» появлялось там в соседстве с непечатной глагольной рифмой), но для автора, по-видимому, главной целью была не насмешка над духовенством, а, как выразилась докладчица, прагматическое возбуждение чувственности путем последовательной вербализации самого эротического процесса. У Пушкина план содержания иной, чем у Языкова; пародийное описание гиперболизированных гениталий восходит к барковской бурлескной традиции. В частности, пассаж, близкий к пушкинскому «как широко, как глубоко», обнаруживается во французской поэме середины XVIII века «Васта, королева Борделии»; собственно, имя заглавной героини (Vaste) в переводе с французского и означает «широкая», и это ее свойство завораживает и ужасает героя по имени Слабосил (так передал прозвище Vit-Mollet русский переводчик). Другой, более неожиданный гипотетический источник пушкинских строк — стихи 233–236 из первой «эпистолы» поэмы Александра Поупа «Опыт о человеке», которая была хорошо известна в России и во французских, и в русских переводах. В указанных стихах Поуп описывает цепь существ, или лестницу бытия, в которой все живо и все рвется родить: «Вверх — как высоко может идти степенями жизнь! / Как широко кругом! И вниз как глубоко!» Поуп рассказывает о макромире с выспренним восторгом и совершенно всерьез. Но существует и другой текст — написанный на двадцать лет раньше Поупа, — в котором тот же набор натурфилософских идей излагается травестированно, применительно к микромиру женского и мужского тела. Это «Ода Приапу» французского поэта Алексиса Пирона (именно для ее декламации докладчице потребовалась помощь Жолковского). Таким образом, согласно гипотезе докладчицы, Пушкин в анализируемых четырех строках не только подражал Языкову, но и — действуя в традиции бурлескного, в духе Пирона, пародирования натурфилософских рассуждений — кощунственно «перелицовывал» благочестивого Поупа. Быть может, не случайно в финале пушкинского четверостишия зашифрована фамилия автора «Опыта о человеке» — этим эффектным «пуантом» Н. Мазур закончила доклад, предложив слушателям отыскать разгадку этой загадки самостоятельно.
Слушатели в лице Н. В. Перцова немедленно возразили, что на разгадывание загадок у аудитории нет времени, и докладчице пришлось пояснить, что имеется в виду русский синоним слова «зад», почти полностью совпадающий с фамилией английского поэта.
Следующий доклад не содержал непечатной лексики, но остался верен соответствующей тематике; Леонид Бессмертных (Москва) озаглавил его «„Тень Баркова“ (1813) — первое известное сочинение Пушкина на русском языке: по двум неизвестным спискам 1816 и 1820 годов». Докладчик аргументировал свой основной тезис с помощью дотошного сопоставления деталей, почерпнутых из опубликованных и неопубликованных источников. Вместить все это изобилие в отчет невозможно, поэтому мы ограничимся по необходимости упрощенной формулировкой: по мнению Бессмертных, «Тень Баркова» (о принадлежности которой Пушкину ведутся споры начиная с 1863 года, когда В. П. Гаевский впервые опубликовал часть текста поэмы и соответствующие свидетельства лицеистов) — сочинение бесспорно пушкинское, причем написанное в 1813 году, еще раньше поэмы «Монах». Для того чтобы выстроить всю дальнейшую цепь доказательств, докладчику пришлось сделать одно важное допущение, а именно что когда престарелый А. М. Горчаков, некогда лицейский однокашник Пушкина, вспоминал о сочиненном юным поэтом произведении «довольно скабрезного свойства», которое он, Горчаков, посоветовал автору сжечь, под этим произведением подразумевалась именно «Тень Баркова». Меж тем впрямую на это ничто не указывает, поскольку никакого автографа этого уничтоженного произведения не сохранилось (что, однако, не помешало докладчику рассуждать о большей или меньшей близости тех или иных списков к пушкинскому оригиналу — которого, повторим, никто из исследователей не видел). Впрочем, убежденность докладчика в собственных тезисах была так велика, что спорить с ним никто не взялся.
