Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 71)

– Побороться не хочешь?

– Так ведь не с кем, – с ленцой ответил Охотник, не забыв, однако, оглядеться.

Чародейчик стоял, где и прежде, вот и хорошо, лишних ушей не будет.

– А со мной? – Лицо поленицы оставалось смурным, так что не поймешь, шутка или нет.

– Если поддамся – не поверишь.

– Зачем поддаваться?

– Негоже воеводу при ратниках на спину класть, а я положу.

– Размечтался.

Они замерли, буравя друг друга взглядами. Он – с усмешкой, она – набычившись.

– Ладно, – наконец скривила губы Несмеяна. – Бороться не хочешь, пойдем говорить.

Молчала воевода громче, чем иные рычат, то есть как раз не молчала. По дороге поленица не удостоила Охотника и словечком, зато встречным подчиненным приходилось солоно. Досталось паре зацепившихся языками на перекрестке болтунов, криво и не до конца загрузившему свою тачку мастеровому и не заступившему начальству дорогу часовому, во взгляде которого мелькнули удивление и обида. Ой, не так новая метла метет, ой не так, да еще и самой себе не в радость.

В бывших Китовых покоях тоже было нерадостно, чисто и пусто, будто и не жил там никто. Хоть бы ветку какую в кувшин поставила или плащ на лавку бросила. Небось все по сундукам да вьюкам разложено. По-походному живет новая воевода, словно задерживаться не собирается и завтра – снова в путь.

– Ну? – садиться Несмеяна не стала, хотя лавок в горнице хватало. – Что сказать-то хотел?

– Клад в пещере богатый сыскался, – не хочешь сидеть, слушай стоя. – Телеги нужны, не меньше трех.

Несмеяна подняла брови.

– И все? Не мог про то на борбище сказать?

– Лишним ушам про золото слушать не след.

– Невысокого ты мнения о дружине…

– Люди разные бывают.

– То верно, – она прищурилась, как показалось Алеше – зло, – разные. Бывают и те, кто дело свое предает… и не только дело.

– Вот видишь.

Он нарочито широко зевнул, хотя должен был признать, что воевода бьет сильно, в былые времена в груди бы екнуло, а в голову кровь прихлынула. Да только миновали те времена, и на столичные слухи нынешнему Алеше плевать. Пусть поленица ершится, с него всякая хула, как с гуся вода.

– Клад, значит, – равнодушие к нападкам Несмеяну, похоже, слегка охладило. – И куда его везти велишь, Охотник?

– Великому Князю по нынешним временам золото всяко не помешает, да и оружия там хватает, с Кощеевых времен лежит, похоже. А как именно кладом распоряжаться – то не мое дело.

– Не твое? – странно, глаза у нее сухие, а жальче, чем Алену. – А что тогда твое?

– Да хотя бы это.

Стол был чистый, выскобленный добела, ни крошечки, ни пятнышка, пачкать его Алеша не стал. Развязал мешок и вытащил за «корону» василискову голову. Несмеяна, надо отдать ей должное, даже не поморщилась.

– На лавку положи. Что за тварь это… была?

– Василиск, – на лавку так на лавку. – Золото караулил.

– Как ты его добыл и с чего в пещеру полез?

– Разбойников твоих искал, – это она поймет. – Выяснить нужно, откуда у них волколак взялся и один ли был. Мы ведь не всех положили…

– Разбойников в Тригорье больше не будет. – Сказала – как отрезала. Лязг железа в голосе, уверенность. Опыта бы еще да сноровки, и разбойникам местным точно конец будет… через пару лет. – Хорошо, Охотник. Клад я изыму и Великому Князю о делах твоих отпишу.

– Незачем, – отмахнулся Алеша; вышло невежливо, пришлось пояснить: – Я не княжий человек, свои у меня дела и долги свои. Отпиши про клад – и ладно.

– Ну нет! – Она опять насупилась, раздула ноздри. – Так выйдет, что я твою славу краду, а мне чужого не надо!

– Своя слава нужна?

– Да!

Как в воду Громослав глядел, когда речь про гордость богатырскую завел. Ох, поленица, поленица.

– А зачем тогда ты сюда ехала? – резко бросил китежанин. – На кой вообще на службу шла? Ты уж выбери, что тебе важнее, твоя слава или наше дело? Оно-то у нас общее.

– Что выбрала, то выбрала, – поленица сверкнула глазами, что твой василиск, – тебя не спрашивала. Не тебе меня поучать.

Эх, никому его советы не нужны, кроме кладовика. Раньше-то девицы Алешеньке в рот смотрели, внимали, а тут, выходит, как снял он богатырскую броню, так и растерял все свое обаяние. Или не растерял, а просто с собеседницами не везет? Упрямая мертвячка, упрямая поленица…

– Поучать иногда приходится, – зашел с другой стороны Алеша. – Да только не всякий слушать готов. Ты поостынь да в слова вдумайся. Что славы хочешь – то я понимаю, лучше многих. Всякому богатырю слава и почет важны, нас так с детства учат. Родился богатырем – изволь стать таким, чтоб песни о тебе слагали. Только самолюбие это все да самолюбование. Приятное, но никчемное. Потому мне до славы дела и нет. А коли она и тебе не нужна, то назови добытчиком клада хоть кого. Хоть клячу какую, мне без разницы. А еще лучше – никого не называй. Нашли клад – и дело с концом.

Она уперла здоровенный кулак в столешницу, а прищурилась так, что глаза в щелочки превратились.

– Ты меня, похоже, тоже не слышишь, – процедила она. – Я же ясно сказала – не нужны мне твои советы. И размышления твои глупые тоже не нужны. Ты меня не знаешь совсем, а судить вздумал. Не иначе как по себе, верно? Все сказал, что хотел? Дверь – вон там.

Ну точно упертая, хуже сестрицы Иванушки. Громослава бы сюда, может, он бы дурищу вразумил, у него как-то складно получается говорить правильные слова… Но на нет и суда нет, самому придется объяснять. Раз за разом, пока не дойдет до заставной воеводы главное.

– Мы, Несмеяна, с тобой не дети малые, чтобы ершиться да кричать, – произнес Алеша, заложив большие пальцы за пояс. – Уж не знаю, с чего ты на меня взъелась, но то дело твое. Главное – за гуж мы взялись, причем каждый за свой. Мне проще, я сам по себе, а на тебе застава. Только застава – это не стены с башнями, а люди. Кто – внутри, кто снаружи, но все на тебя смотрят. Те, кого ты с собой из Великограда привела, тебя знают, а прочие – нет. Кита… Тита Титыча и здесь любили, и в округе любят, после такого вожжи перенимать трудно. А коли только о славе своей думать будешь, хорошим воеводой тебе не бывать! За славой погонишься – людей растеряешь. Ты глазами не блести, кулачищи не сжимай, не боюсь, сам таким дурным был.

– Теперь еще из Охотника в наставники подался! Поучать лезешь?

– С тобой говорить – одуреешь. – После такого разговора точно в седло да за реку, но промолчать нельзя. – Да пойми же ты, голова садовая, слава для тебя теперь не цацка на шее, чтоб все видели да завидовали, слава тебе сейчас – седло! Мы со Стояном в Тригорье не… ромашки собираем!

– А что? Василисков? – показалось или ее взгляд вдруг стал настороженным?

– Заварухе в здешних краях быть, и немалой, от нечисти уже сейчас не продохнуть, – выпалил Алеша, не подумав. А стоило бы подумать.

Возможно, Стоян за эти дни так Несмеяне и не объяснил, зачем Охотники в Тригорье явились. Опытный Меченый крутится-вертится, подход найти пытается. А раз так, то тогда воеводе наверняка не терпелось узнать о замыслах свалившихся ей на голову посланцев Китеж-града. А может, она Алешу ярила, чтоб он в порыве все разболтал? Если так, то умна не по годам девка. Впрочем, лишнего он еще не сболтнул, так что продолжать надо про нее, а не про себя…

– Тебе и дружина верить должна, и соседи, – вовремя вспомнил он поход от борбища до воеводских хором, – а для того строгости с придирками мало. Гоняешь ты их, а говорить по-человечески – не говоришь. А твои люди знать должны, что ты напраслине не поверишь, лишнего не сдерешь, с головой в ладах и в бою первая, чуди белоглазой башку вон оттяпала…

– Чего?! – только что щурившиеся глаза широко распахнулись.

– Того. В Светлых Ручьях теперь знают, как ты рубишься. Случись что, к тебе за помощью побегут, а не станут метаться, как…

– Да что за гад про меня такое сказанул?! Кит небось? А ну отвечай!

У нее сейчас дым из ушей пойдет. Вот же худ за язык дернул! Успокаивать надо, а как? Как девицу – не пойдет, значит, как своего брата-вояку.

– Не ори! – рубанул богатырь. – Киту не до тебя было, а слово не воробей, вылетело, ловить поздно.

– Ты мне зубы не заговаривай! – Злость девкам не к лицу, хотя слезы еще хуже. Слеза в виде родинки на щеке у нее имелась с рождения, а вот злости сейчас хватило бы на волколачью стаю, и успокаиваться она, похоже, не собиралась. – Двое вас на свадьбу ездило, если не Кит, то ты, душа твоя змеиная. Всегда насмешником слыл…

– Слыл да сплыл. Не смешно мне нынче, а потому и не смеялся я… – Дверь скрипнула, вот и хорошо. – Идут сюда, позже догрыземся.

Владеть собой поленица все же умела. Пусть и была в бешенстве, а губы в нитку сжала – волосы пригладила и даже на лавку опустилась. Ну и Алеша в уголке уселся, правда василискову голову в мешок убрать позабыл. Ну и ладно, пусть видят, что не так уж в Тригорье и тихо.

– Купец тут, – доложил молодой, не успевший схватить здешнего загара ратник, – Чилига Евсеевич. Дело у него важное…

– Дай-ка я сам про себя доложу, – и за спины парубка выкатился некто круглолицый да румяный с короткой кудреватой бородкой. – Здравствуй, воевода! Знакомиться я пришел! С Титом Титычем мы душа в душу жили, авось и с тобой не рассоримся. Что нужно, чем помочь?

– Помочь? – удивилась Несмеяна такому напору. – Ты же гость торговый?

– И это тоже, – Чилига Евсеевич улыбнулся весело и чуть плутовато. – Врать не буду, любопытно мне, как в краях иноземных живут, за море хожу частенько, только я вперед всего – русский человек, затем – ратник княжий, пусть и с аршином вместо меча, и лишь потом купец-молодец. По весне гвоздей Титу Титовичу подбросил да подков, хватило или еще нужны? Я вот и обозик малый притащил.