Вера Калинина – Вишнёвый компот для следователя (страница 7)

Тихоречье. Купеческие дома. «Рябиновый двор». Старые постройки. Я почувствовала, как что-то знакомое шевельнулось в памяти — та самая история, бабушкиными словами: «купец Рябинин спрятал кое-что ценное… тайна умерла с ним…»

Совпадение? В Тихоречье не бывает совпадений. Здесь каждое старое здание, каждая легенда, каждый вишнёвый сад переплетены друг с другом, как корни рябины во дворе.

— Я найду её, — сказала я. — Или помогу найти.

Максим кивнул. Ничего не сказал. Что тут скажешь?

А потом зазвонил телефон. Номер мамы. Шесть сорок пять утра.

— Полиночка! — мамин голос был… возбуждённым? Встревоженным? — Я слышала — у тебя опять происшествие!

— Мама, откуда ты знаешь? Семь утра!

— Тётя Шура позвонила! Сказала — у Кругловой гостья пропала! А к тебе муж её приехал! Среди ночи! С чемоданом!

Новости в Тихоречье распространялись быстрее, чем запах вишнёвого варенья из открытого окна. Я вздохнула. Тимофей сочувственно зевнул. Максим смотрел на меня с выражением «это местное радио?»

— Мама, всё под контролем. Полиция работает. Я в порядке. Муж гостьи — да, у меня. В номере три.

— В номере три! — мама всплеснула руками, я услышала. — Там же Сизов жил! Это номер несчастий!

— Мама, это номер с видом на Волгу.

— Вид на Волгу — это прекрасно. Но я волнуюсь! Ты поела?

— Мама. Семь утра.

— Нервные люди забывают есть. Ты нервничаешь. Я слышу!

— Я съем варенье. Вишнёвое. С косточками. Целую банку.

Мама вздохнула — вздох №3, «ты разбиваешь мне сердце» — и положила трубку. Я посмотрела на телефон, затем на Максима, затем на Тимофея.

— Добро пожаловать в Тихоречье, — сказала я. — Здесь все всё знают. Включая кота.

Тимофей медленно моргнул. Максим покачал головой.

— Я думал, в Москве слухи быстро разносятся. Но это…

Он не договорил. За окном проплыл теплоход — длинный, белый, с туристами на палубе. Кто-то помахал рукой. Августовское солнце поднялось над Волгой — и всё выглядело почти нормально. Почти.

Я налила себе чаю. Села за стол. Посмотрела на банки с вишнёвым вареньем.

«Я нашла то, что искал ещё мой прадед».

Что-то подсказывало мне, что этим утром варенье — не главное, что мне предстоит сварить. Главное варево только начинало закипать.

Глава 4. Что скрывал Степаныч

Утро началось с битвы на заборе.

Я вышла во двор с чашкой чая и застала сцену: Тимофей сидел на заборе — точнее, на той его части, которая считалась стратегической высотой в войне с рыжим соседским котом. Рыжий сидел на другом конце забора. Между ними — метра полтора — была нейтральная полоса. Тишина. Напряжение. Августовский зной ещё не начался, но воздух уже дрожал — или это у меня было от недосыпа.

— Тимофей, — сказала я. — Завтрак.

Тимофей не пошевелился. Рыжий кот дёрнул порванным ухом. Это была не просто битва за территорию. Это была холодная война — со своей дипломатией, эскалацией и, видимо, секретными протоколами, которые я не могла расшифровать.

— Ладно, — сказала я и ушла в дом.

Максим Северцев ещё спал — я слышала его ровное дыхание через дверь номера три. После бессонной ночи это было нормально. Я оставила для него завтрак на столе: яйца, хлеб, чай и записку «Вернусь к обеду. Если что — Костин +7…».

Сегодня у меня был план. Он касался Степаныча.

Если Степаныч что-то знал — а он знал, я чувствовала, — то полицейскими допросами этого знания было не вытащить. Костин был прав: Степаныч как Волга — течёт, куда хочет, а на прямое давление отвечает молчанием, которое может длиться годами. Но у меня была банка вишнёвого варенья.

Я взяла с полки одну из вчерашних банок — ту, что получилась особенно красивой, с целыми ягодами и прозрачным сиропом, — завернула в бумагу и пошла к парому.

Августовское утро на Волге — это особый запах. Река пахнет не так, как днём: в восемь утра вода холоднее воздуха, и над ней стоит лёгкий пар. Пахнет водорослями, сырым деревом причала, дымом от костра где-то на том берегу. Чайки кричат лениво — не как в июле, когда они активные и голодные, а по-августовски, с чувством выполненного долга.

Степаныч сидел на деревянном ящике у причала и пил чай из железной кружки. Катер покачивался на воде. Навес из выцветшего брезента создавал полутень, и в этой полутени Степаныч выглядел почти живописно — как деталь пейзажа, которую художник специально поместил в центр композиции.

— Утро доброе, — сказала я.

— Доброе, — Степаныч кивнул, не оборачиваясь.

— Я варенья принесла. Вишнёвое. Первое в этом сезоне.

Я поставила банку на ящик рядом с его кружкой. Степаныч посмотрел на банку. Потом на меня. Потом снова на банку.

— С косточками? — спросил он.

— Бабушкин рецепт.

Степаныч кивнул — медленно, с достоинством. Он не сказал «спасибо», но взял банку в руки, повертел, посмотрел на свет. Ягоды в сиропе выглядели как тёмные рубины.

— Хорошее варенье, — сказал он. — Мать такое варила.

Я села на второй ящик — тот, что у перил. Между нами была Волга — широкая, спокойная, утренняя. Степаныч отхлебнул чай. Помолчал.

— За варенье — спасибо, — сказал он наконец. — Но ты не за вареньем пришла.

— Не за вареньем.

— За той женщиной? Которая пропала?

— За ней, — я не стала ходить вокруг да около. — Вы последний, кто её видел, Степаныч. Вы перевозили её в Заречье. Она что-то спрашивала?

Степаныч снова помолчал. Тишина была такой долгой, что я успела сосчитать пять чаек на том берегу и один проплывающий топляк. Но я ждала. У бабушки была наука варенья — и наука ожидания. «Варенье не терпит суеты, Полиночка. Но и разговор — тоже. Дай человеку время. У каждого свой огонь, на котором он варит слова».

— Спрашивала, — сказал Степаныч.

Я не шелохнулась.

— Странные вопросы, — продолжал он. — Не как туристка. Как человек, который что-то ищет.

— Что именно?

Степаныч отпил чай. Посмотрел на Волгу.

— Про старые дома спрашивала. Про купцов. А потом — про Рябинина. Откуда, говорит, мол, знаешь про Рябинина? Я говорю — что знаешь? А она — «вы знаете, что купец Рябинин был знаменит на всю губернию?» Я и ответил — мол, знаю. Она тогда спрашивает: «А где его сад был? Где вишни росли?»

Я замерла.

— Вишни?

— Вишни, — подтвердил Степаныч. — Она конкретно про вишнёвый сад спрашивала. Я удивился — откуда приезжая знает про рябининские вишни? Этого никто не помнит. Только старики.

— А вы помните?

Степаныч повернулся ко мне. Лицо у него было как старая карта: морщины — как реки, глаза — как омуты, в которые лучше не заглядывать без подготовки.

— Я много помню. Мой отец у Рябининых работал. До революции ещё. Садовником.

Вот оно. Я почувствовала, как что-то внутри меня — не сердце, а скорее интуиция, внутренний детектор совпадений — щёлкнуло.

— Садовником?

— Садовником, — повторил Степаныч. — Он вишни сажал. Весь сад рябининский — его руками. Вишни, яблони, груши. Но вишни — особенно. Рябинин вишню любил. Говорил — «компот из моей вишни сам император пробовал». Правда это или нет — не знаю. Но легенда такая была.