Вера Калинина – Вишнёвый компот для следователя (страница 4)

— И что ты ответил?

— Сказал — недалеко. Тропинка есть.

— Она пошла в лес?

— Пошла. Я видел — свернула с тропинки налево, к старой просеке.

— А обратно?

Степаныч помолчал.

— Обратно не пришла. Я ждал до темноты. Потом ушёл.

Костин пристально посмотрел на паромщика.

— Ты был последним, кто её видел, Степаныч.

— Знаю.

— Может, ещё что-то знаешь? Что-то, что не договариваешь?

Степаныч посмотрел на Волгу. На причал. На свой катер. На меня — мельком. Потом снова на Костина.

— Перевёз. Она не вернулась. Это всё.

Костин записал что-то в блокноте и встал.

— Ладно. Если что вспомнишь — звони.

Степаныч кивнул и отвернулся к реке. Разговор был окончен.

Мы отошли от причала. Костин шёл молча, крутя в пальцах карандаш. Я — рядом, стараясь не споткнуться о корни ивы.

— Он что-то скрывает, — сказала я.

— Знаю, — ответил Костин.

— Вы его не допросили.

— Степаныча нельзя допросить, — Костин сунул карандаш в карман. — Он как Волга — течёт, куда хочет. Если надавить — замолчит на неделю. К нему нужен другой подход.

Я кивнула. Другой подход — это варенье, чай и умение ждать. Я уже знала Степаныча — по книге 1. Он был сложным человеком.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь — поиски, — Костин вздохнул. — Завтра с утра прочешем Заречье. Если она в лесу — найдём. Если нет…

Он не договорил.

К тому времени, как я вернулась в «Рябиновый двор», было уже около одиннадцати вечера. Тимофей встретил меня на пороге — сидел, обернув хвост вокруг лап, и смотрел с выражением «я жду объяснений». Я объяснила ему, что произошло, и в ответ получила долгий, изучающий взгляд. То ли он понимал больше, чем я думала, то ли просто ждал ужина.

Ужин. Я вспомнила, что не ела с утра.

На кухне было тихо и прохладно. Я включила одну лампу — ту, что над столом, с жёлтым абажуром, — и открыла холодильник. Квас — холодный, домашний, от тёти Шуры (она оставила бутылку третьего дня, сказала — «для окрошки, не вздумай пить просто так»). Я достала квас. Достала картошку, яйца, зелень, редиску, огурец. Окрошка — идеальная еда для жаркого дня и беспокойной ночи.

Я резала зелень и думала.

Алиса Северцева. Приехала из Москвы — «отдохнуть от соцсетей». Но при этом расспрашивала про старые дома, про купцов, ходила в Заречье. Какие соцсети — в Заречье, где даже мобильная связь ловится только у парома? Я слишком хорошо знала этот тип гостей: люди, которые говорят одно, а делают другое. В июле это был Сизов с его интересом к истории дома. В августе — Алиса с её «отдыхом от соцсетей».

Укроп мелко крошился под ножом. Яйца — кубиками. Редиска — тонкими полукружьями. Я ссыпала всё в кастрюлю, залила квасом, добавила сметаны, размешала. Окрошка получилась густая, белая, с зелёными вкраплениями — почти как карта Тихоречья, если смотреть сверху.

Я взяла тарелку, села за стол и стала есть. Тимофей прыгнул на соседнюю скамью и принялся вылизывать лапу с видом человека, который тоже не спал, тоже волновался и тоже заслуживает угощения.

— Держи, — я бросила ему кусочек колбасы (была в холодильнике, лежала специально для таких случаев). Тимофей поймал, прожевал, посмотрел на меня — «маловато, но ладно».

В тишине кухни я слышала звуки августовской ночи: кузнечики продолжали своё бесконечное совещание, где-то далеко лаяла собака, ещё дальше, на Волге, снова прогудел теплоход. Запах реки — влажный, чуть илистый — смешивался с запахом вишнёвого варенья, которое всё ещё стояло в банках на столе.

Я мысленно перебирала детали. Перевёрнутая комната. Борьба — следы явные, но непонятные: если бы грабитель искал деньги, он бы взял украшения. Если бы похититель хватал жертву в номере — шум услышали бы соседи. Но Горелов из номера четыре слышал только тишину. Что-то не складывалось.

Я посмотрела на телефон. Мама не звонила — чудо. Антон не звонил — хотя обещал «проверить балку ещё раз». Наверное, понял, что третий раз за день — это перебор даже для него.

Я доела окрошку, вымыла тарелку и уже собиралась гасить свет, когда в дверь постучали.

Громко. Настойчиво.

Тимофей поднял голову. Я подошла к двери.

— Кто там?

— Откройте, пожалуйста! — голос был мужской, незнакомый, с московским акцентом. Запыхавшийся. — Мне сказали — у вас есть свободный номер. Я муж Алисы Северцевой!

Я замерла. Муж Алисы. Среди ночи. В Тихоречье.

Открыла дверь.

На пороге стоял мужчина лет тридцати шести, высокий, в мятой рубашке, с дорожным чемоданом в руке. Волосы всклокочены. Глаза бегают — от меня к двери, от двери к окнам «Рябинового двора». На лбу — испарина, хотя ночь была прохладной. Он дышал тяжело, как человек, который бежал или ехал много часов без остановок.

— Вы… — начала я.

— Меня зовут Максим, — перебил он. — Максим Александрович Северцев. Муж Алисы. Мне сказали — она пропала. Я приехал сразу. У вас есть свободный номер? Мне нужно где-то остановиться.

Он говорил быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. В одной руке — чемодан. В другой — телефон, который он сжимал так, будто это был спасательный круг.

Я смотрела на него и думала: Максим Северцев. Муж пропавшей женщины. Приехал ночью, с чемоданом. Откуда он узнал про исчезновение? Кто ему сказал? И почему он выглядит не как убитый горем муж, а как человек, который страшно боится?

— Номер три свободен, — сказала я. — Заходите.

Максим перешагнул порог. Чемодан стукнул о дверной косяк. Тимофей, сидевший на полу, посмотрел на гостя и коротко, презрительно шикнул.

— Это кот, — сказала я. — Он здесь живёт. Привыкайте.

Максим не ответил. Он стоял посреди кухни — растерянный, дёрганый, — и смотрел на банки с вишнёвым вареньем так, будто видел их впервые в жизни. Запах вишни смешивался с запахом реки и ночного воздуха.

Что-то подсказывало мне: этот визит — не просто поиск ночлега.

Глава 3. Муж с чемоданом

Ночная кухня «Рябинового двора» обладала особым свойством: днём она была солнечной, тёплой, полной запахов — а ночью становилась камерной. Свет одной лампы рисовал на стенах длинные тени, банки с вареньем поблёскивали тёмным стеклом, и даже Тимофей в такие часы казался не котом, а хранителем какого-то кухонного тайного общества.

Максим Северцев сидел за столом и молчал.

Я поставила перед ним кружку чая (чёрный, покрепче) и розетку с вишнёвым вареньем — тем самым, утренним. Есть правила гостеприимства, которые не зависят от обстоятельств. Чай. Варенье. Тишина. Всё остальное — потом.

— Ешьте, — сказала я. — В стрессе нужно есть.

— Я не могу, — ответил Максим.

— Можете, — я подвинула розетку ближе. — Это бабушкин рецепт. Вишнёвое с косточками. Помогает от всего.

Максим взял ложку. Посмотрел на варенье так, как смотрят на лекарство: с сомнением, но готовностью попробовать. Съел. Потом ещё ложку. Потом отпил чай.

— Вкусно, — сказал он тихо. — У Алисы бабушка тоже варила вишнёвое.

Он замолчал. Я сидела напротив — не торопила. У меня был опыт: если дать человеку чай с вареньем и не задавать вопросов, он рано или поздно начнёт говорить сам. Варенье действует как сыворотка правды. Особенно бабушкиным рецептом.

Тимофей сидел у ножки стола и смотрел на Максима с откровенной неприязнью. Это было необычно: Тимофей обычно игнорировал гостей или, если гость нравился, садился к нему на колени. Но сейчас кот издал короткое шипение, когда Максим поставил чемодан на пол, и затем занял стратегическую позицию между чемоданом и кухонной дверью, как будто охранял границу.

— Ваш кот меня, кажется, невзлюбил, — заметил Максим.