Вера Калинина – Вишнёвый компот для следователя (страница 2)

Я подошла ближе. «Волжский уют» стоял на другом конце набережной — старый купеческий дом, чуть меньше «Рябинового двора», но тоже с резными наличниками и палисадником. Раиса купила его пять лет назад, после смерти мужа, и переделала в гостевой дом. Мы не были подругами — скорее коллегами по несчастью. Когда у неё были гости, она отправляла их ко мне на ужин. Когда у меня были гости, она предлагала им «прогулку на пароме с видом на оба дома». Конкуренция? Возможно. Но в Тихоречье конкуренция — это когда ты здороваешься и при этом думаешь о чём-то своём.

— Гости есть, но немного, — ответила я. — Август тихий.

— А у меня новая гостья! — Раиса поставила корзину на скамейку у калитки. — Москвичка. Красавица. Алиса Дмитриевна. Приехала позавчера — говорит, отдохнуть от соцсетей. Представляешь? От соцсетей — в Тихоречье! Ха!

Она засмеялась — громко, раскатисто. Я улыбнулась.

— Алиса?

— Алиса Северцева. Такая — знаешь, как из журнала. Блондинка, всегда при макияже, даже утром, когда я ей чай приносила, она уже была при полном параде. Такие гости — редкость. Тебе бы таких гостей, Полина Сергеевна!

— У меня и так хорошие гости, — сказала я.

— Хорошие, да. Но не эффектные! — Раиса подмигнула. — Эффектные — они сложнее, зато веселее. Моя Алиса, например, в первый же день расспрашивала про набережную, про старые дома, про купцов каких-то. Интересуется историей — молодец.

Я кивнула. Расспрашивала про старые дома? Это было интересно, но я не подала виду.

— А вон она, кстати! — Раиса указала в сторону набережной. — Идёт!

Я обернулась.

По набережной шла женщина. Белое платье — длинное, лёгкое, чуть развевающееся на речном ветру. Светлые волосы распущены по плечам. Походка — ровная, уверенная, почти модельная. Она не шла — она двигалась так, как будто набережная была подиумом, а случайные прохожие — зрителями. В одной руке — соломенная шляпа. В другой — телефон, который она держала перед собой, что-то фотографируя.

Алиса Северцева.

Она была красива — той особенной, московской красотой, которая требует ухода, денег и времени. Высокие скулы, аккуратный нос, губы, тронутые розовой помадой. Но что-то в её лице было ещё — какая-то сосредоточенность, которая контрастировала с лёгким платьем. Она не просто гуляла. Она что-то искала.

— Красавица, да? — Раиса вздохнула. — Молодая, красивая, богатая. А я в её годы уже с мужем ругалась из-за картошки. Эх!

Алиса прошла мимо нас, не заметив — или сделав вид, что не заметила. Она смотрела в сторону старой части набережной, туда, где дома были старше и деревянная резьба гуще.

— Она всегда такая? — спросила я.

— Какая?

— Сосредоточенная. Как будто что-то ищет.

Раиса пожала плечами.

— Москвичи вообще странные. Может, у неё просто лицо такое.

Я не ответила. Алиса скрылась за поворотом, и набережная снова стала обычной — пустой, жаркой, августовской.

Мы с Раисой разошлись. Я купила хлеб у тёти Шуры (она, как обычно, забыла дать сдачу, а я, как обычно, сделала вид, что не заметила) и вернулась в «Рябиновый двор».

Антон сидел на веранде. На коленях у него лежал Тимофей.

— Балку проверяешь? — спросила я, поднимаясь по ступенькам.

— Проверил, — Антон кивнул. — Не скрипит.

— Она не скрипит уже месяц.

— Дерево — живое, — сказал Антон так, будто это всё объясняло. — Сегодня не скрипит, завтра — неизвестно. Я пришёл убедиться.

— Ты приходишь каждый день.

Антон посмотрел на меня. Потом на Волгу. Потом снова на меня. Между этими тремя движениями прошло примерно столько же времени, сколько ушло бы у обычного человека на длинную речь. Антон говорил паузами.

— Сегодня жарко, — сказал он.

— Жарко.

— Вишню варила?

— Варю.

— Хороший запах.

Я стояла на веранде и думала: это и есть наш диалог. Балка. Вишня. Жарко. Тридцать девять лет, говорила мама. Определяйся. А как определяться с человеком, который говорит «дерево — живое» и приходит проверять балку, которая не скрипит?

— Хочешь чаю? — спросила я.

— Хочу.

Я пошла на кухню. Тимофей остался с Антоном.

Вечером я стояла на кухне и раскладывала варенье по банкам. Банки — четырёхсотграммовые, с закручивающимися крышками, — стояли в ряд на столе, и я наполняла их горячим вишнёвым вареньем, стараясь не капать на скатерть. Вишня получилась хорошая: ягоды целые, сироп прозрачный, цвет — тёмно-рубиновый, густой. Бабушка бы похвалила.

Пахло вишней и летним вечером. За окном темнело — медленно, по-августовски, когда сумерки тянутся долго и неохотно. Кузнечики всё ещё стрекотали. Где-то далеко, на Волге, прогудел теплоход.

Я закрутила последнюю банку и вытерла руки о передник. Тимофей сидел на подоконнике и смотрел во двор — наверное, караулил рыжего.

Стук в дверь раздался так неожиданно, что я вздрогнула.

Было девять вечера. Гостей я не ждала. Антон ушёл два часа назад (сказал «балка в порядке» и ушёл — в третий раз за день эти слова прозвучали почти как признание в любви). Телефон молчал.

Я подошла к двери и открыла.

На пороге стояла Раиса Павловна Круглова. В том же цветном сарафане, но теперь он выглядел иначе — мятый, сбившийся на плече. Лицо Раисы было бледным. Глаза — красные, то ли от слёз, то ли от чего-то ещё. Она тяжело дышала, как будто бежала всю дорогу от «Волжского уюта» до моего дома.

— Полина! — голос у неё сорвался. — Алиса пропала!

Я замерла.

— В каком смысле — пропала?

— В прямом! — Раиса схватилась за дверной косяк. — Её нет с вечера! Она ушла гулять, сказала — на час, не больше. И не вернулась! Я ждала, думала — задержалась. Но прошло четыре часа! Четыре! Я пошла в её номер — думала, может, она вернулась, а я не заметила. А там… там…

Раиса замолчала. Открыла рот, потом закрыла. Руки у неё дрожали.

— Что — там? — спросила я.

— Всё перевёрнуто! Стул опрокинут, лампа разбита, вещи разбросаны по полу! Как будто… как будто боролись! А Алисы нет!

Ночной ветер с Волги залетел в открытую дверь. Я стояла и смотрела на Раису — на её бледное лицо, дрожащие руки, сбившийся сарафан. Вишнёвое варенье остывало в банках. За окном стрекотали кузнечики.

Тихоречье переставало быть тихим.

Глава 2. Исчезновение в Волжском уюте

«Волжский уют» в темноте выглядел иначе, чем днём.

Днём это был приветливый гостевой дом: жёлтые наличники, цветы в палисаднике, вывеска с нарисованными волнами. Сейчас, в половине десятого вечера, он казался нахохлившимся, напряжённым — как человек, который знает что-то, но не говорит. Окна горели только на первом этаже: кухня и гостиная. Окна номера Алисы на втором этаже были тёмными.

Раиса шла впереди, причитая на ходу:

— Я ничего не трогала! Как увидела — сразу к вам побежала! Полина Сергеевна, что же это делается? Второй сезон работаю — никогда такого не было!

— Спокойнее, Раиса Павловна, — сказала я. — Нужно вызвать полицию.

— Полицию? — она обернулась. — А может, она просто… ушла куда-то? Загуляла? Москвичка, мало ли…

— С перевёрнутым номером? Не думаю.

Мы поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице. «Волжский уют» был устроен почти так же, как «Рябиновый двор»: коридор, четыре двери, номера с номерами на медных табличках. Дверь номера Алисы была приоткрыта.

Я вошла первой.