Вера Калинина – Вишнёвый компот для следователя (страница 1)
Вера Калинина
Вишнёвый компот для следователя
Глава 1. Август. Вишня поспела
Вишня в этом году поспела на две недели раньше.
Я стояла на кухне «Рябинового двора», пересыпала тёмно-бордовые ягоды из ведра в таз и думала: это август. Уже август. Месяц, когда лето начинает пахнуть иначе — не июльским зноем и свежей малиной, а чем-то более глубоким. Вишней. Яблоками. Водой, которая к вечеру холодеет.
— Тимофей, — сказала я, не оборачиваясь, — даже не думай.
Тимофей замер на полпути к тазу. Одна лапа была поднята — в той самой позе «я просто проходил мимо», которую я знала наизусть. Кот посмотрел на меня, потом на вишню, потом снова на меня. В его жёлтых глазах читалась сложная юридическая аргументация: вишня находится на столе, стол находится на кухне, кухня принадлежит ему, следовательно, вишня принадлежит ему.
Я вздохнула и включила плиту.
Первое вишнёвое варенье этого сезона. Бабушкин рецепт — с косточками, потому что именно косточка даёт правильную горчинку. «Вишня без косточки, Полиночка — это уже не вишня, а компот,» — говорила бабушка, перебирая ягоды длинными пальцами. Я слышала её голос каждый раз, когда засыпала сахар в таз: ровно, слой за слоем, ягода к ягоде.
Вишню принесла тётя Шура — вчера вечером, в большом эмалированном ведре. «Бери, Полина. У меня ещё два таких. В этом году вишни — как грязи, прости господи.» Я взяла. Тётя Шура ушла, забыв на столе банку сметаны (она всегда что-то забывала — и всегда именно то, что мне было нужно), а я осталась с ведром вишни и ощущением, что август будет долгим.
Август в Тихоречье — это время, когда всё немного замедляется. Жара стоит, но уже не та, что в июле — мягче, с первым намёком на осень в утреннем воздухе. На набережной пахнет липовым мёдом (липы в этом году цвели поздно, как будто тоже не торопились). Кузнечики стрекочут с той особой августовской настойчивостью — как будто знают, что времени осталось немного, и спешат настрекотаться впрок. Волга в этом месяце особенная: вода прогрета до самого дна, и на закате река кажется не водой, а расплавленным янтарём.
Я высыпала вишню в таз, добавила сахар (на килограмм ягод — восемьсот граммов, бабушка не любила приторное), поставила на медленный огонь и взяла деревянную ложку. Помешивать вишнёвое варенье нужно осторожно — не давить ягоды, а как будто уговаривать их. Бабушка называла это «разговор с вареньем». Я не разговаривала, но думала под мерное движение ложки о том, как устроилась жизнь в «Рябиновом дворе» за два месяца после открытия.
Ремонт был закончен. Во всяком случае — та его часть, которая касалась видимого. Антон починил лестницу на второй этаж (пятая ступенька больше не скрипела — я проверяла, наступая на неё три раза в день, просто чтобы убедиться). Починил наличники на окнах второго этажа. Починил перила на веранде. И продолжал приходить.
«Балку проверю», — говорил он, появляясь на пороге.
«Ты проверял её во вторник,» — отвечала я.
«Во вторник было сухо. Сегодня влажность другая.»
Я научилась не спорить. Антон был из тех людей, которые не умеют говорить «я просто хотел тебя увидеть» — они говорят «балка» и смотрят в сторону, как будто балка действительно нуждается в ежедневном осмотре. Мне это нравилось. В Москве мужчины говорили слишком много правильных слов — и слишком мало делали. Антон делал наоборот.
Гостей в «Рябиновом дворе» сейчас было немного. После открытия в июле поток схлынул — те, кто хотел посмотреть на новый гостевой дом, посмотрели, и теперь наступила тихая августовская жизнь: два-три номера заняты, остальные ждут. Номер три стоял пустой — тот самый, с видом на Волгу, где в июле жил Сизов. Я каждый раз, проходя мимо, думала: интересно, приедут ли ещё гости с такими же сложными историями? Или Сизов был исключением?
Варенье начало кипеть — по кухне поплыл запах. Вишнёвый запах — он другой, не как малиновый. Малина пахнет летом, детством, чем-то беззаботным. Вишня пахнет августом — сладко, но с твёрдой косточкой внутри. Как будто лето уже знает, что заканчивается, и от этого становится только слаще.
Тимофей сидел на подоконнике и смотрел во двор. Поза была напряжённая — не расслабленная, наблюдательная. Уши стояли торчком.
Я проследила за его взглядом.
На заборе, разделяющем «Рябиновый двор» и соседний участок, сидел кот. Рыжий. Крупный. С наглой мордой и одним порванным ухом — боевой ветеран, судя по всему. Он смотрел на Тимофея с выражением, которое я могла бы описать как «ну и что ты мне сделаешь?».
Тимофей зарычал — низко, утробно.
Рыжий кот зевнул.
Это была война. Она началась примерно неделю назад и с тех пор не прекращалась ни на день. Рыжий — соседский кот, имени я не знала, но Тимофей, судя по его реакции, знал и считал это имя непроизносимым в приличном обществе. Рыжий повадился воровать корм из миски Тимофея. Не то чтобы Тимофей голодал — я кормила его дважды в день и ещё давала кусочки со стола, — но дело было в принципе. В территориальном вопросе. В экзистенциальной войне за кухню.
— Тимофей, не обращай внимания, — сказала я. — Он просто кот.
Тимофей посмотрел на меня с выражением «ты ничего не понимаешь в международных отношениях».
Рыжий тем временем спрыгнул с забора, прошёл по двору — нагло, не спеша, — и направился к кухонной двери.
Тимофей рванул с подоконника.
Я услышала звук — короткое «мррряу», потом шипение, потом грохот (что-то упало во дворе, я не стала уточнять что), потом тишину. Выглянула в окно: Тимофей сидел на заборе в позе победителя. Рыжего кота видно не было.
Война продолжалась.
Телефон зазвонил ровно в десять утра. Номер мамы. Я помешала варенье, вытерла руки о передник и ответила.
— Полиночка!
Мама всегда начинала разговор так, будто за последние двадцать четыре часа случилось что-то катастрофическое и только её звонок может это исправить. Это был талант. Или профессиональная деформация — мама тридцать лет проработала диспетчером на скорой помощи, и привычка «оповещать о чрезвычайных ситуациях» въелась в голос намертво.
— Мама, варенье на плите.
— Я понимаю, что варенье. Ты всё время что-то варишь! Я звоню по важному вопросу.
— По какому?
— По личному, — мама сделала паузу. — Полиночка, тебе тридцать девять лет.
Я помешала варенье. Молча.
— Ты слышишь меня? Тридцать девять. Это возраст. Я в твои годы уже десять лет как была замужем!
Второй раз. Мама была замужем три раза, и каждый раз она говорила об этом так, будто это был один брак, просто с перерывами.
— Мама, я владелица гостевого дома. У меня бизнес. У меня ипотека, — (ипотеки не было, но это звучало убедительнее, чем «я не хочу обсуждать эту тему»).
— Бизнес — это хорошо, бизнес — это прекрасно. Но кто будет ухаживать за тобой в старости? Бизнес? Или, может быть, Тимофей принесёт тебе грелку?
Тимофей, услышав своё имя, поднял голову и посмотрел на меня с выражением «я могу принести мышку, но грелку — вряд ли».
— Мама, у меня всё хорошо.
— Антон — хороший человек, — сообщила мама. Она сообщила это таким тоном, каким диктор объявляет прогноз погоды: установленный факт, обсуждению не подлежит. — Он серьёзный. Рукастый. Непьющий. Что тебе ещё нужно?
— Мама!
— Я просто напоминаю. Ты в Тихоречье уже три месяца. Пора определяться.
— Определяться — с чем? С вареньем я определилась. Вишнёвое. На этой неделе.
Мама вздохнула. Это был вздох №4 — «моя дочь опять переводит разговор на кулинарию». Я знала все её вздохи наизусть. У мамы была классификация: вздох №1 — «опять ты за своё», вздох №2 — «я этого не переживу», вздох №3 — «ты разбиваешь мне сердце», вздох №4 — кулинария.
— Ладно. Я позвоню вечером. Не забудь поесть.
— Ты говоришь это каждый раз.
— Потому что ты каждый раз забываешь! — мама положила трубку.
Я помешала варенье. Тимофей прыгнул на стол и начал нюхать таз.
— Ты тоже считаешь, что мне пора замуж? — спросила я.
Тимофей посмотрел на меня. Потом на варенье. Потом снова на меня. Ответ был ясен: «меня интересует только вишня, и твои человеческие драмы мне безразличны».
Я сняла варенье с огня. Первая партия была готова.
К полудню жара усилилась. В такое время на набережной Тихоречья можно было задохнуться или влюбиться — на выбор. Я выбрала первое и всё равно пошла прогуляться: нужно было купить хлеб у тёти Шуры (она пекла по вторникам и пятницам, и если не прийти до обеда — останешься без хлеба). Солнце стояло в зените и работало на совесть: асфальт плавился, листья на рябине обвисли, даже Волга казалась гуще обычного — как будто вода не текла, а лениво переливалась с места на место.
Я прошла мимо своего дома, кивнула рябине во дворе (привычка — бабушка всегда здоровалась с деревьями, и я переняла), свернула на набережную. Здесь было чуть легче: с реки тянуло ветром, сырым и прохладным, и этот ветер на секунду — на одну короткую секунду — делал август почти выносимым.
— Полина Сергеевна!
Я обернулась.
Раиса Павловна Круглова стояла у калитки своего гостевого дома «Волжский уют». Полная, румяная женщина лет пятидесяти восьми, в цветном сарафане и с корзиной в руках. Улыбалась широко, приветливо — так улыбаются люди, которые либо искренне рады тебя видеть, либо профессионально отрабатывают соседскую вежливость.
— Доброе утро, Раиса Павловна.
— Какое уж утро — полдень скоро! — она отмахнулась. — А я за вишней ходила. У меня в этом году — первый сорт, сладкая, хоть без сахара ешь. А вы как? Гости есть?