Вера Калинина – Крыжовенное варенье и чужие тайны (страница 4)

— Почему?

Костин вздохнул — тем особенным вздохом, который у него означал «я слишком стар для этих разговоров».

— Полина Сергеевна, вы гражданское лицо. Вы владелица гостевого дома. Вы варите варенье. Вы не следователь.

— Я помогла вам раскрыть два дела.

— Это не аргумент.

— Это факт.

Костин помолчал. Автобус тряхнуло на ухабе. Мужик в кепке уронил пирожок, выругался, поднял, отряхнул и продолжил жевать. За окном проплывали сентябрьские поля — сжатые, золотые, с редкими перелесками, в которых уже краснели рябины. Далёкая Волга блестела в закатном свете, как полоска фольги.

— Ладно, — сказал Костин. — Но при одном условии.

— Каком?

— Ничего не трогать. Вообще ничего. Смотреть — можно. Комментировать — желательно молча. Если увидите что-то подозрительное — говорите мне, а не всему Заозёрью.

— Договорились.

Автобус качнуло снова, и я ударилась плечом о стекло. Дорога до Заозёрья была, как говорила Фаина, «не дорога, а стихийное бедствие федерального значения». Тридцать минут тряски по разбитому асфальту и грунтовке — местные давно привыкли, но я каждый раз удивлялась, как автобус не разваливается на части.

На одной из остановок в автобус вошёл пожилой мужчина в милицейской форме. Форма была мятая, фуражка сидела криво, а на левом рукаве не хватало пуговицы. Он оглядел салон, заметил Костина — и мгновенно вытянулся по стойке «смирно», насколько это было возможно в трясущемся автобусе.

— Товарищ капитан! — гаркнул он. — Разрешите доложить!

Костин поморщился:

— Не надо докладывать в автобусе, Степан Ильич. Сядьте.

— Так точно! — участковый сел на переднее сиденье, обернулся и увидел меня. Его лицо озарилось догадкой. — А вы, стало быть, товарищ следователь из области! Разрешите представиться: участковый Заозёрского сельского поселения, старший лейтенант Ложкин!

— Это не следователь, — сказал Костин. — Это Полина Сергеевна Медведева. Владелица гостевого дома в Тихоречье.

Ложкин моргнул. Перевёл взгляд с меня на Костина, потом обратно. Его мозг явно пытался сопоставить понятия «владелица гостевого дома» и «едет на место преступления».

— Извиняюсь, — сказал он наконец, — товарищ прокурор!

Костин закрыл глаза. Потом открыл. Посмотрел на Ложкина долгим взглядом, который явно означал «я слишком мало зарабатываю для таких моментов».

— Она не прокурор.

— Тогда товарищ эксперт? — с надеждой спросил Ложкин.

— Она консультант, — отрезал Костин. — Всё. Закрыли тему.

Ложкин кивнул, явно не поняв, но решив больше не рисковать. Всю оставшуюся дорогу он сидел молча, изредка оборачиваясь на меня с выражением «я знаю, что вы кто-то важный, и я уважаю ваше инкогнито».

Заозёрье показалось в сумерках — маленькое село на высоком берегу Волги, домов пятьдесят, не больше. Улицы были пустынны — только собака перебежала дорогу, да у одного из домов горел фонарь, освещая покосившийся забор и куст черноплодной рябины. Автобус остановился у сельсовета — единственного двухэтажного здания на всю округу.

Дом Валентины Ковригиной стоял на краю села — большой, крепкий, с резными наличниками и огромным ягодником за забором. Яблони гнулись под тяжестью плодов — антоновка, судя по крупным зелёным яблокам. Кирпичный погреб виднелся в глубине двора — приземистое строение с земляной крышей и новой металлической дверью, сейчас распахнутой настежь.

У входа стоял эксперт — молодой парень в синей форме, с фотоаппаратом на груди. Костин подошёл к нему, обменялся короткими фразами. Я стояла в стороне — условие «ничего не трогать» я помнила.

— Полина Сергеевна, — Костин обернулся, — за мной. И повторяю: руки держите при себе.

— Я что, маленькая?

— Маленькие обычно слушаются.

Я не ответила. Мысленно я уже начала классифицировать Костина: он был одним из тех мужчин, которые выражают заботу через ворчание. Как Тимофей — только без хвоста.

Мы спустились в погреб. Лестница была крутой, деревянной, с десятью или двенадцатью ступеньками. Ступеньки скрипели. Перила отсутствовали — только верёвка, прибитая к стене. Под ногами хрустели осколки.

В погребе горела тусклая лампочка под потолком — ватт сорок, не больше. Света хватало, чтобы разглядеть полки с банками (ряды, десятки банок, все подписанные аккуратным почерком: «Крыж. с кор. 2026», «Крыж. имб. 2025», «Малина с мятой 2025»), старый дубовый бочонок, мешки с картошкой — и тело.

Валентина Петровна Ковригина лежала у подножия лестницы. Поза была неестественная — руки раскинуты, голова повёрнута под странным углом, ноги подвернуты. Рядом — лужа янтарного варенья и осколки стекла. Разбитая банка. Трёхлитровая, судя по размеру осколков. Запах в погребе был сложный — сырая земля, плесень, яблоки (в углу стоял ящик с антоновкой), и поверх всего — сладковатый дух прокисшего варенья, который уже начал бродить.

Эксперт щёлкал фотоаппаратом. Костин стоял у стены и что-то записывал в планшет. Ложкин топтался на верхней ступеньке — ему явно было не по себе.

Я сделала шаг в сторону. Потом ещё один. Тело было укрыто простынёй, но край фартука — ситцевого, в мелкий цветочек — торчал из-под ткани. И из кармана фартука что-то выпало.

Маленький прямоугольник. Фотография.

Я наклонилась. Потом вспомнила про условие «ничего не трогать» и замерла.

— Виталий Петрович, — позвала я. — Посмотрите.

Костин подошёл, проследил за моим взглядом. Эксперт подсветил фонариком.

Фотография лежала на каменном полу, в нескольких сантиметрах от вареньевой лужи. Старая, чёрно-белая, с заломом посередине. На снимке — две молодые женщины. Они стояли на берегу реки, обнявшись. За ними — вода, кусты, какое-то строение вдалеке. Женщины улыбались.

Одну из них я узнала.

Сразу. Мгновенно. Без сомнений.

Анна Ивановна Медведева. Моя бабушка.

Я смотрела на снимок и не могла отвести взгляд. Бабушка была здесь — молодая, лет тридцати, в том самом ситцевом платье, что и на фотографии в кухне. Но здесь, на этом снимке, она была не одна. Рядом с ней стояла вторая женщина — такая же молодая, с тёмными волосами, убранными под косынку, и широкой улыбкой. Её рука лежала на плече бабушки. Они выглядели близкими — сёстры, подруги, союзницы. Что-то было в их позах такое, что говорило: эти две — заодно.

— Это ваша бабушка? — спросил Костин.

— Да, — голос у меня сел. — Анна Ивановна. А вторую я не знаю.

Костин взял фотографию пинцетом, перевернул. На обороте, выцветшими чернилами, было написано: «1973».

Всего четыре цифры. Ни имени, ни места, ни даты точнее — только год. Тысяча девятьсот семьдесят третий. За десять лет до моего рождения. За целую жизнь до того, как я узнала, что такое Тихоречье.

— Полина Сергеевна, — голос Костина звучал тихо, — вы понимаете, что это меняет дело?

Я понимала. Фотография моей бабушки в кармане убитой женщины — это не просто улика. Это дверь. Дверь в прошлое, о котором я ничего не знала.

— Вы заинтересованное лицо, Полина Сергеевна, — добавил Костин.

— В каком смысле?

— В самом прямом. — Он убрал фотографию в прозрачный пакет для улик. — Эта женщина мертва. В её кармане — снимок вашей бабушки. Вы знали Ковригину?

— Познакомилась сегодня. На набережной.

— До этого — никогда?

— Никогда.

Костин помолчал. Потом кивнул:

— Продолжим наверху. Здесь не место для разговоров.

Мы поднялись во двор. Вечерний воздух после погреба показался мне сладким — пахло яблоками, осенней листвой, дымом от печки. С Волги тянуло холодом. Небо на западе ещё светилось оранжевым, но на востоке уже сгущалась синева. Первые звёзды проступили — мелкие, сентябрьские.

Костин сорвал с дерева яблоко, вытер о рукав и откусил. Он делал это машинально, как человек, который привык есть на ходу. Яблоко хрустнуло.

— Заинтересованное лицо, — повторил Костин, дожёвывая. — Звучит почти как «сообщник».

— Виталий Петрович! — возмутилась я.

— Шучу. Почти. — Он откусил ещё. — На самом деле всё серьёзно. Ковригина умерла от удара головой о каменный пол. То ли упала с лестницы, то ли ей помогли. Орудие не найдено. Свидетелей нет. В доме ничего не пропало — деньги, драгоценности, ценные вещи на месте. Версия ограбления отпадает.