Вера Калинина – Крыжовенное варенье и чужие тайны (страница 6)

Я убрала фотографию в сумку. Мама смотрела на меня встревоженно.

— Полина, а зачем тебе это? Почему ты спрашиваешь про Зою и Веру?

— Валентина Ковригина, — сказала я, — та женщина, которую нашли мёртвой в Заозёрье. В кармане её фартука была эта фотография. С бабушкой и Зоей.

Мама побледнела. Потом села на стул. Потом сняла очки и протёрла их краем скатерти — что было совершенно бессмысленно, но мама всегда так делала, когда нервничала.

— Значит, Ковригина знала про маму? Про Зою? Про их общую фотографию? — мама посмотрела на меня. — Полина, что происходит?

— Я пытаюсь понять, — сказала я. — Поэтому и спрашиваю.

Я обняла маму на прощание. От неё пахло пирогом и какими-то духами — старомодными, тёплыми, как из советского времени. Мне вдруг стало остро, почти больно осознавать: мама — последний живой свидетель тех лет. Бабушки нет. Зои нет. Ковригиной нет. Осталась только мама — с её пирогами, аллергией на сентябрь и привычкой звонить в неподходящее время.

Библиотека открывалась в десять. Я пришла ровно в десять ноль-ноль — Надя, моя подруга и главный библиограф Тихореченской центральной библиотеки, ценила пунктуальность и хороший чай. Чай я принесла с собой — в термосе, с чабрецом по-тихореченски.

Надя уже сидела за своим столом. Ей было около тридцати пяти, у неё были очки в тонкой золотой оправе и вечно растрёпанный пучок на затылке. Она выглядела как библиотекарь из классического романа, но характер у неё был боевой — она могла найти любую информацию в архивах, даже если эта информация, казалось бы, не существовала.

— Полина! — Надя подняла голову от стопки формуляров. — Ты с термосом! Ты знаешь, что я тебя обожаю.

— Ты меня обожаешь из-за чая?

— Из-за чая — особенно, — Надя налила себе кружку, вдохнула аромат. — Чабрец. Мой любимый. Чем обязана?

Я села напротив, расстегнула ветровку и рассказала ей всё: про фестиваль, про Ковригину, про фотографию, про бабушку, про Зою Гришину. Надя слушала, не перебивая, — она умела слушать, что было редкостью в Тихоречье, где все говорили одновременно. Когда я закончила, она отставила кружку и пододвинула к себе клавиатуру.

— Значит, Зоя Павловна Гришина, — сказала она. — Давай посмотрим, что на неё есть.

Пальцы Нади забегали по клавишам. У неё была особая манера печатать — быстро, но с паузами, во время которых она смотрела в потолок, как будто советуясь с высшими силами.

— Так... Гришина Зоя Павловна. Родилась в 1946 году. Умерла... вот, полгода назад. В марте. Похоронена на тихореченском кладбище. — Надя помолчала. — Дочь — Вера Семёновна Гришина, 1969 года рождения. Пятьдесят пять лет. Проживает в Тихоречье, улица Садовая, дом четырнадцать. Образование высшее — педагогический, исторический факультет. Работала в школе номер один, уволилась три года назад по состоянию здоровья. Сейчас — волонтёр краеведческого музея.

— Музея? — я подалась вперёд. — Того самого, где директор — Николай Петрович Завьялов?

— Да. Наш краеведческий. Там Вера помогает с архивами. — Надя нахмурилась. — И вот что интересно. Смотри.

Она развернула ко мне экран. Я увидела электронную карточку — учёт посещений музея за последний месяц. Среди фамилий, записанных в журнал, мелькнула одна: «Ковригина В.П.»

— Валентина Ковригина за несколько дней до смерти посещала музей, — сказала Надя. — Три дня назад. Работала с архивными документами.

— Какими документами?

— В журнале не указано. Но если учесть, что Вера Семёновна — волонтёр музея и помогает с архивами...

— То они встретились, — закончила я.

— Совпадение? — Надя посмотрела на меня поверх очков. — Я в такие совпадения не верю.

— Я тоже.

— Но в гороскопы — верю, — добавила Надя. — Мой гороскоп на сегодня говорит: «Возможны интересные открытия». Очень точный гороскоп.

Я улыбнулась. Надя была странным сочетанием рационального библиотекаря и человека, который сверяет важные решения с положением Луны. Но именно за это я её и любила — за способность одновременно верить в архивные карточки и в астрологию.

— Адрес Веры дашь? — спросила я.

— Садовая, четырнадцать. Это на окраине, за старым сквером. Там ещё рябина растёт у калитки — не перепутаешь. — Надя прищурилась. — Полина, будь осторожна. Если Ковригина действительно убита, а Вера как-то с этим связана...

— Я просто поговорю с ней.

— Так говорят все герои детективов. И потом находят их в погребе.

— Очень смешно, Надя.

— Я не смеюсь, — сказала Надя, и её глаза за очками были серьёзными. — Я работаю в библиотеке. Я видела, чем заканчиваются книги.

Из библиотеки я пошла к Костину. Капитан сам позвонил и попросил зайти — сказал, что есть новости от экспертов.

Кабинет Костина в отделении полиции был таким же, как всегда: зелёные стены, пыльное окно с видом на пыльную улицу, стол, заваленный бумагами. Пахло дешёвым одеколоном и крепким чаем. Костин сидел в кресле и размешивал сахар в кружке — я насчитала три ложки и мысленно поморщилась. Это был не чай, а сироп.

— Садитесь, — сказал он. — Чай будете?

— Спасибо, я уже. У Нади.

— Тогда к делу. — Костин отхлебнул из кружки, поморщился (слишком горячо, как всегда) и открыл папку на столе. — Экспертиза закончена. Смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Характер повреждений — не совместим с простым падением с лестницы.

— То есть?

— Если человек просто оступается на ступеньке, он падает вперёд и вниз, по направлению лестницы. Удар приходится либо на лицо, либо на руки — инстинктивно человек пытается смягчить падение. У Ковригиной — один удар, в затылочную часть. Чистый, без следов защитных движений. Это означает, что она либо упала спиной вперёд — что на крутой лестнице почти невозможно, — либо её толкнули.

— Или она потеряла сознание до падения.

— Исключено. Токсикология чистая — ни алкоголя, ни наркотиков, ни снотворного.

Я кивнула. Внутри у меня всё холодело — не от страха, а от того профессионального напряжения, которое я уже узнала по двум предыдущим расследованиям. Когда факты начинают складываться в картинку. Когда несчастный случай становится убийством.

— Есть ещё кое-что, — Костин перелистнул страницу. — На полу погреба, на верхней площадке, откуда предположительно упала Ковригина, эксперты нашли царапины. Тонкие, параллельные. Похожи на следы от каблуков.

— У Ковригиной были каблуки?

— В том-то и дело, что нет. Она была в домашних тапочках. Мягкая подошва — фетр. Такие подошвы царапин не оставляют.

— Значит, на площадке был кто-то ещё.

— И этот кто-то не просто стоял, — сказал Костин. — Царапины множественные, хаотичные. Как будто боролись.

Мы помолчали. За окном прогудела машина. В коридоре хлопнула дверь. Костин допил чай и со стуком поставил кружку на стол.

— Формально, — сказал он, — я могу закрыть дело как несчастный случай. Чистая статистика: старый дом, крутая лестница без перил, женщина в возрасте. Прокуратура не будет копать.

— Но вы не закроете.

— С чего вы взяли?

— Потому что вы уже сказали «формально». Когда вы говорите «формально», вы имеете в виду «но на самом деле всё сложнее».

Костин посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул:

— Ладно. Будем копать.

— Я знала, что вы скажете именно это.

— Копать — в смысле расследовать. — Костин поднял палец. — Не могилы. Пока.

Я рассказала ему про маму, про Зою Гришину, про Веру, про музей. Про то, что Ковригина приходила в музей за несколько дней до смерти и работала с архивами. Про альбом и вырезанное фото. Костин слушал, задавал уточняющие вопросы, делал пометки в блокноте. Под конец он потёр переносицу — его жест, означавший «дело усложняется быстрее, чем хотелось бы».

— Значит, Вера Семёновна Гришина, — сказал он. — Дочь подруги вашей бабушки. Волонтёр музея, где Ковригина рылась в архивах. Вы к ней пойдёте?

— Да. Сегодня вечером.

— Хотите, чтобы я пошёл с вами?

— Нет. Если там я — это просто соседка, которая интересуется семейной историей. Если там вы — это допрос.

— Логично, — признал Костин. — Но как только она занервничает — звоните. Я позвоню вам через час. Если не ответите — приеду сам.

— Вы за меня волнуетесь?

Костин посмотрел на меня — и впервые за всё время нашего знакомства не сменил тему немедленно.